Grommus
 

Вернуться   Grommus > Чеченская Республика > История > Личности

Ответ
 
Опции темы Опции просмотра
Старый 11.03.2018, 15:32   #11
kvibono
странник
 
Регистрация: 16.07.2016
Адрес: Грозный
Сообщений: 229
Вес репутации: 63
kvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможноkvibono невозможное возможно
По умолчанию

Сераскир Хаджи-Хасан-паша Чечен-оглы
(не совсем из кавказской, но интересная личность)
Нажмите на изображение, чтобы открыть его в исходном размере.

Судьба Хаджи-Хасана-паши Чечен-оглы (1766—1829) еще во многом остается загадкой. Ответ на многие вопросы дали бы турецкие архивы. Лишь воспоминания современников о кратковременном пребывании в крепости Анапа (1826—1827) приоткрывают завесу тайны над личностью одного из первых генералов из чеченцев.

...Правительство царской России готовилось к захвату Черкессии. Все более жестокими становились военные экспедиции в глубь Закубанья. Разрозненность племен, отсутствие у черкесов организованного начала, искусно используемое царским военным командованием, заставило вождей адыгов искать сильных союзников.

В 1825 году в Константинополь (Стамбул) отправилась делегация черкесских князей и старшин, уполномоченных передать просьбу от всех закубанских племен о том, чтобы турецкое правительство обратило внимание на черкесские дела.

Приезд черкесской делегации пришелся на период политического пробуждения Османской империи, обязанного решительным прогрессивным реформам султана Махмуда II. Правительство Турецкой империи понимало, что на Кавказе вследствие активной наступательной политики Российской империи вскоре вновь открыто столкнутся интересы двух держав. Нужно было готовиться к новой войне.

В мае 1826 года из Анапы отплыла и делегация от чеченцев и дагестанцев, направлявшаяся в Турцию и Иран. В составе делегации был командующий чеченскими войсками Бейбулат Таймиев, побывавший до этого у закубанских черкесов. Эта делегация также просила о помощи в борьбе против царских захватчиков. Османское правительство — Диван — не оставило ходатайство кавказских посланцев без внимания.

В июле 1826 года из Трапезунта в Анапу прибыли турецкие военные корабли с ополчением, набранным в Анатолии (область Турции). На место старого коменданта Анапы, корыстолюбивого и неспособного Сеид-Ахмета, был назначен новый паша. Вместе с новым комендантом в Анапу прибыл важный сановник — трехбунчужный паша (высший генеральский чин в Турции) Хаджи-Хасан-паша Трапезунтский. Бывший правитель турецкой провинции Хаджи-Хасан был прислан Диваном для управления краем в высшем чине султанской армии — звании главнокомандующего — сераскира. Правительство, предоставив этому сановнику почти неограниченную власть, поручило ему исполнение обширных предначертаний, но не дало в его распоряжение достаточных средств. Усиление анапского гарнизона и смена коменданта не придали сераскиру существенной власти, и он был вынужден решать сложную политическую задачу, имея лишь ничтожные средства и преодолевая огромные трудности. Однако счастливый выбор султанского Совета — Дивана, как оказалось впоследствии, заменил недостаток материальных средств.

Анапский паша, действуя с удивительным искусством, сумел придать желанному могуществу Турции в этом крае более осязательные формы.

5 сентябя 1826 года, спустя некоторое время по приезде Хаджи-Хасана, состоялся «большой съезд около Анапы князей, дворян и старшин всех черкесских народов, начиная от Кабарды».

Вскоре слава о замечательном Хаджи-Хасане-паше Терпизан (Трапезунтском) разлетелась далеко вокруг. Все черкесы, знавшие сераскира лично и по слухам, с восторгом говорили о его достоинствах. Но более всего импонировало черкесам и ногайцам то, что важный турецкий сановник был выходцем с Кавказских гор, о чем говорило и его прозвание Чечен-оглы (сын чеченца). В Закубанской Черкесии еще хорошо помнили произносимое со священным благоговением имя его великого соплеменника имама Мансура. Ореол святого шейха Мансура, тоже тесно связанного с крепостью Анапа, придавал еще больше обаяния личности и поступкам Хасана Чечен-оглы. Очевидно, османское правительство надеялось, что кавказский уроженец сумеет наладить более тесный контакт с представителями местных народов.

О том, что новый паша крепости Анапа — чеченец по происхождению, сразу же стало известно российскому военному командованию. Это сообщил в своем рапорте от 25 июля 1826 года атаман Черноморского казачьего войска Власов (через год за жестокость и лихоимство соратник Ермолова генерал Власов был отдан новым императором Николаем I под суд). Военное командование царской России очень обеспокоило это назначение — оно опасалось любой возможности объединения кавказских народов. Хаджи-Хасан-паша был уже стар, но бремя шестидесяти лет, по-видимому, его не тяготило; живой, ловкий и проворный, он казался неутомимым, что до крайности удивляло черкесов, привыкших видеть турецких сановников всегда погруженными в лень и беспечность. Он был небольшого роста и крепкого сложения, обходился с черкесами чрезвычайно ласково, но умел в то же время внушать им к себе такое почтение, какого никогда не вызывали его предшественники. Турки — чиновники, солдаты, купцы — и вообще все жители Анапы боялись его как самого строгого сановника, который требовал от них безусловной покорности и за малейшее ослушание жестоко наказывал.

Хасан-паша старался узнавать малейшие подробности о крае, для управления которым был прислан. В короткий срок он изучил адыгейский язык. Он расспрашивал о местных обычаях, о древних песнях и преданиях, которые, по его словам, должны были иметь сильное влияние на дух воинственного народа, лишенного писаной истории. По всей вероятности, память о чеченском происхождении внушала ему это любопытство, которого он не скрывал. По крайней мере, он сказал однажды, что на его доброжелательство к черкесам турки будут смотреть не без подозрений.

Ему нравился этот красивый, благородный и свободолюбивый народ, но как истинного мусульманина, искренне приверженного исламской вере и совершившего паломничество к святыням магометан в Мекке и Медине, его коробили укоренившиеся в адыгах древние обычаи идолопоклонничества.

Хасан-паша начал усиленно проповедовать ислам, требуя, чтобы черкесы руководствовались исключительно шариатом при разбирательстве частных дел и при выполнении общественных распоряжений.

Со своей стороны Хаджи-Хасан обещал не ущемлять независимость черкесов. «Во внутренние дела кубанских черкесов, — писал К. Ф. Сталь, — никто не вмешивался, но в спорных делах они сами обращались к паше анапскому, а тот разбирал их споры и судил по шариату. По настоятельным убеждениям анапского паши, абадзехи и шапсуги уничтожили у себя титулы князей как противные духу магометанской веры... С этого времени гражданское развитие получило некоторое движение вперед. Взаимные распри между народами исчезли, учреждены у абадзехов народные суды».

Хаджи-Хасан пользовался авторитетом и среди отдаленных от Анапы карачаевцев, большинство из которых согласились принять шариат.

Уже через год внедренный Хасаном шариат, признающий равноправие свободных людей перед Богом, возбудил борьбу простого народа против дворян у бжедугов. Поддержанные муллами вольные земледельцы отвергали всякую власть дворян, ссылаясь на то, что все классы присягнули сераскиру руководствоваться шариатом, и они как свободные люди признают над собой только власть наместника пророка (которым считался турецкий султан) и будут повиноваться лишь начальникам, от него назначенным.

Размышляя над причинами народных волнений, одни полагали, что сераскир сам старался возбудить раздор, чтобы извлечь из него пользу для своих обширных замыслов отнять власть у князей и дворян, часто менявших свои политические взгляды ради временной выгоды. Другие считали, что паша вовсе не хотел мятежа — он разгорелся сам от проповедуемых им демократических правил шариата. Скорее всего, отчасти были правы и те, и другие.

Хаджи-Хасан никогда не отказывал в помощи простым горцам. Однажды несколько черкесов после плена попали в руки армянского купца А. Авганова. Родственники их обратились к Хасану-паше с просьбой запретить купцу продажу пленников в Анапе туркам. Хаджи-Хасан тотчас же конфисковал у Авганова пленников и отпустил их на родину. Сераскир не стеснял свободу торговли черкесов с русскими. С уважением относилось к нему и российское военное командование. «Высокопоставленный и высокопочтенный трапезонтский, потийский и анапский Чечен Гаджи Гасан-паша!» — обращался к нему в письме от 15 июня 1827 года командующий Черноморской кордонной линией генерал Сысоев.

Первыми в 1826 году признали авторитет анапских пашей довольно многочисленные в этом крае ногайцы и те закубанские черкесы, которые сохранили неприкосновенным свое феодальное устройство. Это признание заключалось в том, что они подчинились паше фактически: единодушно присягнули на будущее время руководствоваться во всех своих делах, общественных и частных, Кораном, оставив навсегда древние обычаи. Такое начало давало надежду на дальнейший успех. Затем паша потребовал, чтобы черкесы приняли духовных судей (кадиев) для производства суда, на что они согласились. Далее Хаджи-Хасан установил, на основании Корана, отдавать в пользу казны десятую часть собираемого с полей хлеба. Разделив край на вилайеты (провинции), назначил старших князей валиями (губернаторами) и поручил им верховную власть. В более отдаленные племена он посылал каймакамов (кайму-мекам), т. е. своих наместников, и брал аманатов. Впрочем, аманатов и присягу на подданство Турции сераскир считал делом второстепенным, исходя из того, что подданство должно основываться на более прочных связях, каковыми полагал безусловное повиновение шариату и исполнение всего, что мусульманская религия требует от правоверного, а это значило фактически полное повиновение власти наместника пророка, т. е. Махмуда II. Такими результатами, достигнутыми сераскиром всего за один год, Турция обязана была и влиянию религиозных исламских идей, значительно окрепших к этому времени среди черкесов.

Не ограничиваясь утверждением своего влияния на Северо-Западном Кавказе, Хаджи-Хасан активно интересовался и положением своей родины — Чечни. Во время пребывания в Анапе «грозы Кавказа» — командующего чеченской армией Бейбулата Таймиева, возвращавшегося из Ирана и Турции в Чечню в июле 1826 года и вновь весной 1827 года, Хасан-паша имел продолжительные встречи со своим соплеменником, которого после напутствий и с подарками провожал в путь на родину.

Как хороший администратор, Хасан-паша наводил справки о том, каких сортов хлеб произрастает на землях различных племен, употребляют ли там удобрение или нет, расспрашивал о скотоводстве, о путях сообщения и, наконец, о сельской промышленности.

Известный адыгский просветитель Хан-Гирей (1808—1842) писал о Хаджи-Хасане-паше Чечен-оглы: «Признаюсь, слушая рассказы людей, по-видимому, хорошо его знавших и сообщивших мне эти подробности, я не совсем верил им и думал, что они многое слишком преувеличивают. Да и вообще, по многим обстоятельствам кратковременного его пребывания в Анапе ясно видно, что этот прозорливый сановник с самого начала назначения на нашу окраину старался не впасть в заблуждения своих предшественников, которые — Бог их накажи! как говаривал Бесльний, — в невежестве своем предполагали большие реки там, где протекают едва заметные ручейки, и города в местах, где сгруппировано было несколько хижин, или кочующие племена там, где о кочевой жизни и понятия не имеют и рассказы о ней принимаются за диковинные вымыслы досужих людей».

Никто из окружения Хасана не имел заметного влияния на мнение паши и его действия. Несколько случаев хорошо демонстрируют независимый характер сераскира Хаджи-Хасана.

Его ногайский каймакам написал Хасану-паше, что два человека из князей этого народа, пользуясь среди закубанских ногайцев влиянием, препятствуют распространению власти османского правительства и поэтому он считает необходимым их задушить или повесить, для чего и советовал пригласить их под благовидным предлогом в Анапу. Паша, прочитав донесение своего наместника, с гневом сказал: «Что за грязь есть этот каймакам!» — и бросил на пол изорванное в куски донесение. Тем не менее он стал расспрашивать исподволь о разных подробностях, касающихся закубанских ногайцев и их князей, и узнал, что оба князя, о казни которых ходатайствовал «человеколюбивый» каймакам, — люди, достойные уважения во многих отношениях и полезны для правительства. Впоследствии выяснилось, что ненависть каймакама была возбуждена одним из князей, отказавшимся подарить ему борзую собаку, а «преступления» другого были и того меньше. Так мудрость Хасана-паши спасла от позорной казни двух достойных людей.

По прибытии в Анапу сераскир разослал по всем племенам объявление о своем назначении главнокомандующим над ними и приглашал к себе князей, дворян, духовенство и народных старшин для совещания и приведения в исполнение воли наместника пророка — утвердить в их стране порядок и силу религии, чтобы народ благоденствовал здесь на земле и обрел бы спасение на небе.

По первому его призыву в Анапу начали толпами стекаться князья и дворяне. Один только человек не являлся долго — это был бжедугский князь Аходягоко. Его завистники, находившиеся уже в Анапе, изображали Аходягоко перед сераскиром самыми черными красками. Говорили, что он, предавшись всей душой русским и участвуя в их карательных экспедициях против шапсугов и абадзехов, проливал кровь мусульман. Паша сначала было поверил им и обещал прекратить зло, причиняемое этим опасным человеком, даже убить его самого, если это окажется необходимым, но когда увидел, что правоверные князья слишком уж интересуются судьбой их соотечественника-отступника, сказал: «Надобно этого человека узнать покороче: об нем что-то много говорят!..»

Наконец в Анапу явился князь Аходягоко. «Как я слышал, князь, ты усердно служишь неверным: из преданности к ним проливаешь кровь мусульман!» — сказал ему сераскир резким голосом, гневно сверкая глазами. Но тот, к кому относились его слова, не испугавшись угроз, произнес: «Да! Я служу русским потому, что они покровительствуют мне, сражаюсь с врагами русских, для них убиваю и мусульман, не щажу и себя — я дал слово все это делать и не перестану делать, пока останусь под их покровительством. То же самое буду делать и для падишаха, если ты призовешь меня на его службу. Но не хочу обманывать: если не будешь меня ценить, как этого я заслуживаю, то не стану ни служить, ни повиноваться; ни для кого не намерен я унижать себя; не буду ни за что на равных с теми, которые уступают мне в достоинствах!..» Так ответил гордый князь и при последних словах сердито взглянул на князей, своих завистников, стоявших тут же молча, в смущении. Даже видавшего виды турецкого сераскира поражала безграничная готовность многих князей, старшин и мулл ради своей временной выгоды или из-за неудовлетворенного самолюбия предавать интересы своих народов; и все же смелый прямой ответ Аходягоко понравился сераскиру, и с этого дня храбрый князь сделался предметом его особого уважения.

Имя Хаджи-Хасана запечатлелось и в устном фольклоре адыгов. В песне о народном герое Шрухуко Тугузе, которую слышал в 60-х годах XIX века в исполнении ашуга адыгейский просветитель Крым-Гирей, говорится, что «Гасан-паша, великий начальник Анапы, усыновляет Шрухуко Тугуза и представляет его народу как сына. Седр-азам, племянник Гасан-паши, льстясь мыслью увидеть героя, присылает к нему пригласительное письмо. Шрухуко Тугуз склоняется на просьбу Седр-азама и отправляется на корабле в Стамбул».

Пока сераскир имел дело с черкесами, которые сохранили феодальное устройство и поэтому были более расположены к признанию власти Стамбула, или с натухайцами, издавна привычными к торговым связям с Турцией, то все улаживалось довольно быстро. Сераскир, окруженный приверженцами-черкесами и почетной стражей из турецкого гарнизона, шел из Анапы на восток, приводил к присяге окрестных жителей и уговаривал их жить по шариату. Осложнения начались у Хасана-паши с частью шапсугов, категорически отказывавшихся принять шариат и признать фактически турецкое подданство. До этого Хасану удавалось налаживать отношения с шапсугскими лидерами. Так, по настоянию Хасана-паши храбрый предводитель шапсугских наездников Кзильбей Шеретлуков совершил паломничество в Мекку.

Но как только сераскир Хаджи-Хасан вступил в пределы непокорных шапсугов, народ с оружием в руках преградил ему дальнейший путь. После тщетных переговоров оскорбленный и разъяренный сераскир вынужден был возвратиться в Анапу, откуда вскоре отплыл в Трапезунт.

...Началась русско-турецкая война 1828—1829 годов, приведшая к поражению Османской империи. По Андрианопольскому мирному договору к России отошло все Кавказское побережье Черного моря, от устья реки Кубань до северной границы Аджарии. Анапа стала российской крепостью.

Десять лет спустя к генералу Н. Н. Раевскому (младшему), командовавшему Черноморской береговой линией, прибыли шапсугские старшины. Старшины хотели получить объяснения, по какому праву Россия требует от них повиновения и идет на них войной. Раевский объяснил: «Султан отдал вас в пешкеш — подарил вас русскому царю». И получил ответ: «А! теперь понимаю, — сказал шапсуг и указал ему на птичку, сидевшую на ближнем дереве: — Генерал, дарю тебе эту птичку, возьми ее!» Этим и кончились переговоры.

«Мы и наши предки были совершенно независимы, никогда не принадлежали султану, потому что его не слушали и ничего ему не платили, и никому другому не хотим принадлежать. Султан нами не владел и поэтому не мог нас уступить», — утверждали горцы.

Это было еще только начало разгоравшегося в Черкесии пожара, в чудовищном пламени которого предстояло сгореть целым народам... Черкесы остались один на один против огромной армии царской России. Начался отсчет трагедии кавказских народов.

По инициативе Бесльния Абата, решившего узнать настоящее положение дел Турции и действительно ли черкесов закрепили по Андрианопольскому миру за Россией, в Стамбул отправилась делегация черкесов-шапсугов. Переплыв Черное море на одном контрабандном судне, депутаты остановились в Трапезунте, где бывший анапский сераскир Хаджи-Хасан, живший там по немилости подозрительного Дивана без должности, принял старых своих знакомых радушно и отправил их с рекомендательными письмами в столицу. Депутация была встречена в Стамбуле весьма ласково и отправилась обратно, осыпанная подарками и обещаниями. Но уже без надежды на Турцию.

В Трапезунте Хасан-паша снова ласково принял Бесльния и его спутников и со слезами на глазах высказал ему свое искреннее сожаление, что не может содействовать успеху их миссии. Одарив своих старых знакомых богатыми подарками, Хаджи-Хасан проводил их до корабля.

Черкесы уходили все дальше в море, еще долго различая на берегу сгорбленную, понурую фигуру старика. Они видели его в последний раз...

Хан-Гирей так писал о Хасане-паше: «...знаменитый в сношениях Турции с этой страной Хаджи-Хасан-паша, человек, судя по последствиям кратковременных его здесь действий, государственный, с большими способностями ума, каких не показывал до тех пор ни один иноземный сановник в этой части кавказского края».

«Старики-натухажцы вспоминают имя Гасан-Паши с уважением», — писал царский военный историк Н. Дубровин.

Такой была жизнь первого генерала из чеченцев Хаджи-Хасана-паши Чечен-оглы, искренне желавшего процветания Турции и питавшего несбыточные надежды принести мир родине своих предков.

Материал взят из книги Хожаева Долхана
kvibono вне форума   Ответить с цитированием
Старый 11.03.2018, 19:29   #12
BarbaroSSA
died...
 
Регистрация: 19.07.2016
Адрес: ...
Сообщений: 1,626
Вес репутации: 697
BarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможно
По умолчанию

Шоаип-мулла Центороевский

Нажмите на изображение, чтобы открыть его в исходном размере.

«Маршал лесной войны» — так назвал этого человека советский писатель П. Павленко. Выдающиеся заслуги одного из самых знаменитых, талантливых и удачливых полководцев имама Шамиля отмечали многие царские военачальники и зарубежные дипломаты. Легко, с улыбкой на устах смотрел он в глаза смерти, во имя свободы и независимости Родины не щадя ни себя, ни родных, ни чужих.

Шоаип родился в чеченском ауле Билта-ойла (современный Тухчар в Дагестане) в 1804 году. Все его родичи жили в ауле Центорой в Нохчи-мохке (Ичкерия). К этому же тайпу — цIонтрой принадлежал и Шоаип.

Его отец, Мохмад-мулла, человек, известный своей ученостью, дважды совершал паломничество в Мекку и Медину и получил почетное звание «хаджи». Мулла Мохмад-хаджи пользовался огромным влиянием в Чечне и долгое время возглавлял Совет страны (Мехкан кхел) в Нохчи-мохке.

Начальное воспитание мальчик получил в доме отца, c детства проявляя большие способности к наукам и выделяясь среди сверстников смелостью, решительностью, твердостью характера. Недовольный его детскими шалостями, желая своему ребенку судьбу ученого-богослова, отец часто говорил, что из Шоаипа выйдет со временем ужасный разбойник. Подросший Шоаип продолжил учение при разных мечетях Чечни у лучших преподавателей, осваивая арабскую грамматику, риторику, философию, арифметику и другие дисциплины. Он знал 13 языков.

Но время было неспокойным. На Отчизну надвигался могучий, жестокий и коварный враг. Полыхали чеченские аулы, иссыхали в стонах и рыданиях над окровавленными телами матери, все больше горестных морщин прорезали страдания на еще юных лицах горцев. Видя жестокость и несправедливость колонизаторов, возглавляемых тогда генералом Ермоловым, проводившим в Чечне политику геноцида, Шоаип, будучи еще молодым человеком, участвует в крупных восстаниях 1824—1826 годов, в партизанских набегах на царские укрепления, в движении под руководством имама Гази-Мухаммеда в Дагестане и Чечне.

После разгрома восстания в Чечне, с конца 1834 года Шоаип селится в Оку-юрте и исполняет обязанности муллы. Оставаясь внешне покорным царским властям, он не прерывает связи с горцами, ведущими партизанскую борьбу против колонизаторов. В 1838 году «за связи с хищниками» Шоаипа хотели арестовать. Но он успел уйти в горы Нохчи-мохка, к руководителю повстанцев Чечни шейху Ташу-хаджи, у которого стал мюридом. Поселился Шоаип в своем родовом ауле Центорой. Вскоре умом и храбростью он сумел заслужить большое доверие у Ташу-хаджи, и тот не раз поручал Шоаипу командование большими отрядами, с которыми Шоаип-мулла проводил партизанские набеги.

В конце лета 1839 года имам Дагестана Шамиль, потерпев поражение в Дагестане, уходит в Чечню. Во время его пребывания в Беное и Ведено к нему одними из первых присоединяются «известные во всем округе своим мужеством Шуаиб из Центороя и Джавад-хан из Дарго». После избрания на горе Кхеташон Корта, у селения Центорой, имама Дагестана Шамиля имамом Чечни он назначает их обоих наибами: одного в Центорое, а другого в Дарго.

В начале 1840 года Шамиль разбивает Чечню на четыре крупных округа. Над округом Гехи (Малая Чечня) он назначил наибом популярного среди чеченцев Ахверды Магому, над округом Мешки (Мичиковское наибство) — Шоаипа, над округом Ауха и его окрестностями — Ташу-хаджи из селения Эндери, проживавшего в селении Саясан. В Большой Чечне (округ Шали-Гирмчик) наибом был Джаватхан.

Шоаип с самого начала приобретает расположение имама и становится близким человеком не только Шамилю, но и его семье. Шамиль доверил своему новому другу и соратнику Шоаипу безопасность своей семьи, и чеченский наиб неоднократно перевозил и укрывал от царских войск домочадцев имама.

В первых числах марта 1840 года пo приглашению плоскостных чеченцев Шамиль выезжает из Аргунского ущелья, чтобы возглавить восстание в плоскостной Чечне. Шоаип с другими соратниками Шамиля развёртывает энергичную деятельность «по возмущению умов» жителей аулов Хазиры-Гойта, Чунгурой-юрт, Урус-Мартан и других против царских властей. «Каждый, вступающий в мюриды к Шамилю, к Ахверды-Магома, к Шуаиб-мулле и к другим лицам, близким к Шамилю, приносил на Коране присягу свято выполнять приказания, какого бы рода они ни были. Таким образом имам составил около себя особый орден из лучших чеченских фамилий, для которых воля его была законом» [Берже, с. 110].

Недовольные действиями колониальной администрации, чеченцы поднимают в 1840 году всеобщее восстание. Соратники Шамиля разъезжают по всей Чечне, призывая крестьян к борьбе. 15 марта один из отрядов восставших попадает в засаду, устроенную царскими войсками у села Алхан-юрт. В столкновении Шоаип получил ранение.

В середине апреля 1840 года вся Чечня в огне восстания. Шоаип с небольшим отрядом приверженцев агитирует жителей качкалыковских аулов присоединиться к восстанию. Ему удается это, и многие, восстав против царской администрации, переселяются за реку Мичик. Шоаип и Джаватхан неотступно следуют за имамом, поднимая чеченцев на борьбу.

27 декабря 1840 года Шоаип совершает набег на Амир-хаджи-юртовское укрепление, примечательный «как по многочисленности участвовавших в нем скопищ горцев, так и по смелости... предприятия» [Очерк положения, с. 38].

В течение всей зимы 1840/41 года чеченские отряды прорывались за Сулак до самых Тарков, совершая нападения даже под Темир-хан-Шурой, сообщение которой с Кавказской линией стало возможно только при сильном конвое. Начальником пятисот человек из Мичиковского наибства, которым управлял Шоаип, был «один из храбрейших и известнейших чеченских наездников» Оздемир, награжденный всеми высшими наградами Имамата (в начале мая 1842 года Оздемир был предательски убит мухаджиром из села Эндери Чагаем Акаевым).

В конце октября 1841 года Шоаип-мулла совершает набег к самому Кизляру. В этом набеге горцы, кроме огромной добычи, отняли у царских войск одну пушку, а на обратном пути одержали победу над отрядом генерал-майора Ольшевского, загородившего им путь. Пушку Шоаип отвез в Центорой.

Были в судьбе одного из лучших полководцев Шамиля и трудные минуты. К примеру, когда в начале 1841 года в сражении с царскими войсками у Ауха горские отряды из-за неслаженности действий дагестанских наибов бежали с поля боя, разгневанный имам сместил всех наибов, не пожалев даже Шоаипа, хотя тот и не был виновен. Очень скоро, впрочем, справедливость была восстановлена, и Шоаип опять стал наибом.

По вступлении своем в должность наиба Шоаип показал необыкновенную твердость характера при введении шариатских институтов, утвержденных Шамилем, решительность в преследовании врагов, большое умение обращаться с народом и принципиальность при наведении дисциплины.

Полностью полководческий и административный талант храброго наиба раскрылся в начале июня 1842 года в знаменитой Ичкеринской битве с царскими войсками под командованием генерал-адъютанта П. X. Граббе. Шоаип развернул бурную деятельность по подготовке отражения карательной экспедиции царских отрядов, личным примером вселяя бодрый дух и уверенность в горцев. В сражении, длившемся несколько дней, царские войска были окружены и с трудом вырвались, потеряв около 1800 солдат и офицеров. Большие трофеи и 2 пушки достались мюридам. А. Пронели в своей книге «Горный орел Шамиль» (с. 30—31) писал: «Один завал некий наиб Шуаиб защищал с таким мужеством, что было удивительно. Всех офицеров авангарда — передового отряда он или убил или ранил». За этот подвиг Шамиль, спешно вернувшийся из-под Кази-Кумуха, наградил Шоаипа Центороевского расшитым золотом трофейным знаменем, а также орденом в виде звезды с надписью: «Нет силы, нет крепости, кроме Бога единого».

В августе 1842 года имам Шамиль с Шоаипом объезжает аулы Ичкерии, благодаря чеченцев за разгром царских войск. На место наиба Большой Чечни Джаватхана, умершего от раны, был назначен Иса Гендергено из Урус-Мартана. В августе того же года Шамиль, отправившись воспрепятствовать постройке русского укрепления Ойсунгур, «в первый раз употребил в дело полевое орудие, находившееся у Шуаиб-муллы». Орудием этим управлял беглый русский артиллерист.

Большой военный успех Шоаипа-муллы чрезвычайно поднял авторитет наиба как среди горцев, так и в стане врагов. О престиже Шоаипа, приобретшего наряду с другим знаменитым наибом Ахверды Магомой влияние у горцев, с тревогой пишет 19 июля 1842 года военный министр России генерал-адъютант А. И. Чернышев. Он указывает, что Шамиль одного Шоаипа встречал нарочито уважительно «вне дома (т. е. выйдя из дома навстречу. — Д. X.) с большой радостью и искренним выражением дружбы». В Мичиковском наибстве, по данным царских лазутчиков от 12 декабря 1842 года, под началом Шоаипа-муллы было 1500 семейств (под началом Ахверды Магомы Хунзахского в Малой Чечне было 5700 семейств).

В сентябре 1842 года Шоаип, Хаджи-Мурат и Кибит-Магома командуют отрядами горцев, отбивших аулы в горном Дагестане. 7 сентября, после двухдневных боев, отряд Шоаипа захватывает село Цатаных и Арахтаускую башню. Две роты царских войск были уничтожены. Стараясь избежать больших людских потерь, Шоаип начал решительную атаку 7 сентября лишь после того, как скрытые за саклями два орудия (их обслуживали перешедшие на сторону горцев русские солдаты, которых Шоаип привлекал к боевым действиям) повредили батарею царского гарнизона, состоявшую из двух орудий. 14 пленных Шоаип отправил в Танаус, в лагерь Шамиля, где им был поручен присмотр за лошадьми при артиллерии.

В начале ноября 1842 года повторный набег на Кизляр Шамиль вновь поручил Шоаипу. По всему протяжению Кавказской линии нападения горцев усилились, так что не только окрестности Кизляра, но и окрестности Ставрополя подвергались набегам.

По показаниям князя Орбелиани, находившегося в 1842 году в плену у Шамиля, в 1842 году Шоаип возглавлял наибство, которое охватывало всю Ичкерию. По его данным, в отличие от дагестанских войск Шамиля, которые «не подразделяются на дробные части, а идут и действуют нестройно толпою со своим наибом», в Чечне, особенно у Шоаипа и Улубия Ауховского, войска подразделяются на сотни и пятисотни под начальством сотенных командиров, имеющих особые знаки различия — трех- и пятиугольные звезды. За храбрость Шамиль награждает подарками, в Чечне Шоаип и Улубий жалуют за подвиги медали и звезды с надписью из Корана: «Нет силы, нет крепости, кроме Бога единого». Орбелиани же показал, что беглые русские солдаты выстроили Шоаипу мечеть и мельницу, которая приводилась в движение лошадьми или быками. «Для чеченцев это новизна, и они со всех сторон съезжаются, чтобы посмотреть на это изобретение» [Движение горцев, с. 420].

В русском документе от 22 марта 1843 года чин наиба Шоаипа-муллы царские власти приравнивали к генеральскому (к такому же чину они отнесли наибское звание Ахверды Магомы, Улубий-муллы, Абакара-кадия Гумбетовского, Кибит-Магомы Тилитлинского).

На горе Кхеташон Корта, у ставки Шоаипа-муллы в ауле Центорой (место традиционных заседаний верховного органа Чечни — Совета страны и народных съездов) имам Чечни и Дагестана Шамиль дважды в год читал проповеди народу. На этой же горе была наибская тюрьма Шоаипа. В укреплении Шуаиб-капа (ШоIайпан-гIап — крепость Шуаиба) был поставлен настоящий гарнизон — караул во главе с мазуном для наблюдения за Большой Чечней.

В начале мая 1843 года в Андии на общем собрании всех наибов, старшин и мулл имам Шамиль, вновь получивший всеобщий вотум доверия, «объявил, что непосредственное наблюдение за беспрекословным выполнением его предначертаний он поручает Ахверды-Магоме, Кибит-Магомеду и Шоаип-мулле, через которых все наибы и старшины обязываются относиться к нему» [Движение горцев, с. 390]. Так по совету Юсуфа-хаджи Сафарова при Шамиле был образован институт старшин наибов или генерал-губернаторов ( мудиров), из которых два наиба — Ахверды Магома и Шоаип — управляли Чечней, а Кибит-Магома — горным Дагестаном.

Летом 1843 года отряды Шамиля ведут тяжелые бои с царскими войсками в горном Дагестане. Шоаип во главе конного чеченского отряда «по их чеченскому обычаю» вступает в бой с конницей «отступников» из горцев (милицией в составе царских войск) и вынуждает их обратиться в бегство. Затем по заданию имама Шоаип со своим отрядом совершает стремительный ночной рейд на Кумыкскую плоскость и отгоняет огромную отару овец (по данным «Хроники» Мухаммеда-Тахира ал-Карахи, 16 тысяч голов). Как сообщает секретарь Шамиля, это произвело большое впечатление на колеблющихся жителей равнины Дагестана, которые не решались присоединиться к сражавшимся горцам, опасаясь карательных акций царских войск из ближайших крепостей: «С этих времен расширились области, подчиняемые шариату. Те, кто раньше отрицал шариат, начали даже опережать мюридов в его выполнении, оказании помощи его руководителям и поддержке их». «К концу 1843 года Шамиль был полным господином Дагестана и Чечни; нам (русским. — Д. X.) приходилось начинать дело их покорения с самого начала».

В документе от 20 ноября 1843 года сообщается, что Шамиль для лучшего управления разделил Чечню на четыре округа: Мичиковский, Ауховский, Большую и Малую Чечню (осенью 1843 года Малая Чечня была разделена на два участка, границей между которыми была речка Рошни). Наибом Мичиковского округа вновь был утвержден Шоаип-мулла. Если в его административном ведении было 2000 семейств, то в военном отношении кроме Ичкерии и предгорий Шоаипу были подчинены также наибство Большой Чечни (2500 семейств), в котором наибом был ставленник Шоаипа — Суаиб-мулла Эрсеноевский,[21] и Ауховский участок (1500 семейств), где управлял Улубий из Кешен-Ауха. По системе набора воинов мичиковцы могли выставить до 2000 вооруженных людей, ауховцы до 1500, а Большая Чечня около 2500 ополченцев (для сравнения: Малая Чечня — до 400 воинов ополчения). Таким образом, в военном ведении Шоаипа было около 6000 воинов с территории, ограниченной с севера Качкалыковским хребтом и Сунжей, а с запада рекой Аргун ниже села Дачу-Борзой (Ичкерия, Аух и Большая Чечня).

Начальником Чеченской области стал тесть Шамиля Абдула Цакхар, проживавший в селении Шали и пользовавшийся большим почетом. Его обязанностью являлся контроль за соблюдением шариата и законов Имамата в Чечне. О всех нарушениях он должен был докладывать имаму.

Казна наибства, находившаяся в ведении Шоаипа, включала 35 крымских ружей, 4 тысячи голов баранов, 5 сотен голов крупного рогатого скота, 60 буйволов и до 30 тысяч рублей серебром.[22]

В 1843 году Шамилем были переселены в Ичкерию несколько сот каранаевских, эрпелинских и ахатлинских жителей.

В течение 1841—1843 годов чеченцы и дагестанцы одержали ряд побед над царскими войсками, нанеся им большие потери и отбив у них 13 укрепленных пунктов. Это было время, названное Н. А. Добролюбовым «блистательной эпохой Шамиля» [Очерки истории, с. 106]. Именно на этот период падает наиболее активная деятельность Шоаипа-муллы. Анализ свидетельств, оставленных горцами — сторонниками народно-освободительной войны, говорит об огромном уважении, которым пользовался Шоаип в горской среде. Характеризуя его, постоянно употребляют эпитеты «известный», «храбрый», «известный храбрец», «подобный льву, приготовившемуся к прыжку». О справедливости Шоаипа и его высоком авторитете вспоминает в своих мемуарах С. Беляев, проведший в 1842—1843 годах в плену у чеченцев десять месяцев. Командир Отдельного Кавказского корпуса генерал-адъютант Нейдгардт писал военному министру генерал-адъютанту Чернышеву 20 ноября 1843 года: «Шуаибу теперь около 40 лет. Он пользуется доверием Шамиля и если останется с последним в хорошем отношении, будет одним из самых уважительных ему помощников, но в случае ссоры с Шамилем, то по влиянию, каковое Шуаиб имеет на чеченцев, он может быть и опаснейшим его врагом. Чеченцы уважают и боятся Шуаиба» [Движение горцев, с. 407]. Н. Дубровин писал о нем (с. 468): «Шуаиб-мулла — наиб мичиковский, хотя был корыстолюбив в высшей степени, но эти недостатки с избытком заглушал своим умом и лихим наездничеством».

Остался и словесный портрет Шоаипа 1842 года, данный князем И. Орбелиани: «Шуемб небольшого роста, лицо смуглое с небольшими рябинками, ловкий во всех приемах и в особенности верхом. Он известен, как человек с хитрым и бойким умом, как отличный рубака, лихой наездник и искусный предводитель в бою» [Вердеревский, с. 31]. Шоаип отличался острословием и неунывающим нравом.

После гибели в 1843 году под хевсурским аулом Шатили наиба Малой Чечни Ахверды Магомы Хунзахского (с 1843 года в это наибство вместе с чеберлоевцами входил и Шатоевский округ), который пользовался безграничным доверием Шамиля и уважением чеченцев и считался главным претендентом на пост имама в случае гибели Шамиля, все доверие и надежды имам обратил на Шоаипа, также бывшего близким другом и верной опорой Шамиля в Чечне. К началу 1844 года Шоаип стал руководителем всей Чечни от среднего течения реки Ассы на западе до побережья реки Акташ на востоке. «Самым искусным из помощников Шамиля, которому он доверял командование правым флангом, то есть всей страной, расположенной между Тереком и Андийским хребтом», называет Шоаипа французский консул в Тифлисе виконт Г. Кастильон в письме к министру иностранных дел Франции Гизо от 18 мая 1844 года.

Блистательная карьера Шоаипа-муллы оборвалась внезапно, вместе с трагически оборвавшейся жизнью. 6 марта 1844 года в Андии проходил сбор наибов. На нем решались важные вопросы. Неожиданно имам Шамиль получил известие о гибели Шоаипа.

По свидетельству потомков участников тех событий, произошло это так:

«Наиб Шамиля Шоаип-мулла (ШоIип-молла) был очень уважаем и любим имамом Шамилем. Его уважали чеченцы за мужество, ум, честь, ученость, надежность. Шоаип-мулла был образованным человеком и отличался безрассудной отвагой. Как-то Хаджи-Мурат Аварский поспорил с Шоаипом, кто храбрее. Шоаип, сказав, что не может случиться того, что не предопределено Аллахом, взвел курок заряженного пистолета и, приставив к голове, нажал на спусковой крючок. Но выстрела не последовало, пистолет дал осечку. Шоаип предложил Хаджи-Мурату повторить то же самое, но наиб Аварии не стал шутить со смертью.

Шоаип был из аула Центорой. В тайпе цонтрой есть несколько родов (некъе): Корни-некъе (КIорни-некъе), Оки-некъе и другие. Из рода Корни-некъе был и Шоаип, но, как всякий человек, получивший большую власть, он стал злоупотреблять ею.

Между шейхом Ташу-хаджи и Шоаипом как-то произошла ссора, и Ташу-хаджи предрек Шоаипу, что он умрет страшной смертью — “Iаьржа валарца лийр ву хьо”». (В других вариантах преданий говорится, что они купались в речке и Ташу-хаджи, омывшись, стал белым, а Шоаип так и остался черным (смуглым). И тогда шейх произнес слова, оказавшиеся пророческими, о страшной смерти Шоаипа.)

По законам тех времен всякий достигший совершеннолетия (15 лет) обязан был вступить в брак. То же самое относилось и к девушкам. Тех, кто отказывался, наказывали — вплоть до содержания в яме (темнице) до тех пор, пока не даст согласие на заключение брака.

Надо отметить, что средний брачный возраст у чеченцев до Шамиля был отличным от установленного законами Имамата. По чеченским обычаям совершеннолетними юноши считались с 17 лет, а девушки — с 15. Но в раннем возрасте в брак обыкновенно не вступали. Средний брачный возраст был у мужчин 25—27 лет, а у девушек 23—25. В связи с войной появилось очень много старых дев и молодых вдов. Шамиль был озабочен этим обстоятельством. В целях поддержания моральных устоев и предотвращения случаев разврата, а также для активного воспроизводства стремительно уменьшающегося в войне народонаселения было утверждено обязательное вступление в брачный союз всех достигших совершеннолетия, а также молодых вдов и старых дев.

По указу Шамиля был сокращен до минимума (в интересах бедных людей) размер подарка и выкупа родителям за невесту; наказанию за невыполнение указа подвергались даже влиятельные люди Имамата, близкие родственники и друзья Шамиля. (Так, когда Шамилю было донесено о том, что наиб Ахверды Магома, вступив в четвертый брак, заплатил отцу невесты 90 рублей серебром, а по низаму следовало заплатить не более 20 рублей, то в наказание вся сумма была отнята и поступила в шариатскую казну.) Упрощалась и традиционная обрядность сватовства и свадьбы. Поощрялось также многоженство в противовес чеченскому обычаю иметь одну жену.

Во всех аулах в обязанность мюридов входил контроль за исполнением этого указа имама: чтобы все совершеннолетние вступали в брак. В течение месяца после вступления в брачный возраст девушка должна была назвать того, за кого она согласна выйти замуж. Если она не называла избранника, то ее выдавали замуж за любого, желающего ее взять, женат он или стар — неважно.

«Шоаип посватал дочь своего родственника Хамти за одного из своих соратников (юххера стаг). Но отец девушки ответил, что его дочь не согласна. Тогда Шоаип приказал посадить ее в яму. Отец девушки послал к Шоаипу делегацию. Но Шоаип ответил, что он не выпустит ее до тех пор, пока она не выйдет замуж за того, кого он ей указал. Говорят, что эта девушка была первой красавицей в ауле. Назначенный ей жених был коноводом у Шоаипа, и притом в годах. А ей было 16—17 лет. Когда она находилась в яме, к ней допускали только женщин, которые приносили еду. Женщины заметили, что она осунулась и день ото дня худеет, однако она наотрез отказывалась выйти замуж за назначенного жениха. Тогда родственницы девушки договорились между собой вывести ее из ямы обманным путем. Женщины сказали Шоаипу, что она согласна выйти замуж. Девушку отпустили, и ее спрятали у родственников. Узнав об обмане, Шоаип потребовал вернуть девушку, угрожая уничтожить ее отца и его близких».

Однако, проявив принципиальность, Шоаип-мулла нарушил тайповое братство и поступил наперекор собственно чеченским обычаям: он опозорил девушку и ее род тем, что посадил ее в яму (темницу). Согласно Адату (обычному праву чеченцев), такой поступок подлежал каре. Это понимали все родичи Шоаипа-муллы.

Родственники девушки, пытаясь уладить дело миром — все-таки Шоаип был их однотайповцем, — послали своих представителей к родственникам Шоаипа с требованием, чтобы те сами принудили Шоаипа отказаться от рокового решения. Шоаип-мулла фактом заточения девушки в темницу, одним фактом насилия над ней, по чеченским морально-этическим нормам задевал честь не только девушки и ее рода, но навлекал позор на себя и свой род, так как задевший честь девушки не мог считаться настоящим мужчиной.

Это понимали близкие Шоаипа, которые в категорической форме предложили ему выпустить девушку и оставить ее в покое. Загладить же вину Шоаипа перед девушкой и ее близкими была уже обязанность старших. Однако Шоаип-мулла, один из видных руководителей мюридистского движения, знаменитый полководец Имамата, сподвижник и единомышленник Шамиля, в борьбе мусульманского (реформированного Шамилем) шариата с горским Адатом был непреклонен и решителен.

Принципиальность 40-летнего наиба и привела к тому, что в начале марта 1844 года его двоюродные братья по отцовской линии, не желая навлекать позор на свой род, убили Шоаипа. Убийцы тотчас же бежали в Ташкичу (царская крепость у села Аксай). Бежали с ними и их ближайшие родственники.

Срочно вернувшись из Андии с войском, Шамиль вошел в Центорой и устроил шариатский суд. Можно представить, какие страсти обуревали имама, потерявшего своего друга, виднейшего полководца и государственного деятеля. И только полгода назад, во время осады хевсурского аула Шатили, погиб друг Шамиля — наиб малой Чечни Ахверды Магома (похоронен в Гушкорте своим другом Батуко Шатоевским).

Шамиль обратился к центороевцам:

«—...Вы, поседевшие от долгого пребывания на этой земле, отступили от шариата, а всякий отступник — “мунапик”, с которым должны воевать истинные мусульмане. Вы хуже чем неверные. Я, как имам и истинный мусульманин, не могу терпеть отступничество. Ваши головы должны быть отсечены, и это будет сделано до заката солнца, который вы видите в последний раз. Если у вас есть оправдательное слово, говорите. Обещайте, что впредь не будете отступать от моего низама, и тогда я пощажу остальных.

Говорят, что старики некоторое время молчали, а потом один из самых ревностных мюридов, который имел перед Шамилем и другими имамами много заслуг, выступил вперед:

— Шамиль, ты должен бы знать, что мы не боимся смерти и не раз это доказывали в боях. Вот уже сколько лет мы воюем с белым царем, держа за пазухой мешочки с толокном.[23] Эта война и связанные с ней невзгоды нас не страшили. Нас страшит война в семье, у очага. И эта война всегда неизбежна, если семья создается без взаимной любви молодых. То, что наша молодежь встречается у источников,[24] — истинная правда, и это будет продолжаться до тех пор, пока останется в живых хоть одна пара молодых. Мы пускали своих дочерей к источнику и впредь будем пускать, чтобы у них сложился “безам” — любовь такая же чистая, как та родниковая вода, у которой они собираются, так как “безам” необходим в семье так же, как вода в жизни. И если за это, имам, нас лишишь голов, то это будет смерть во много раз достойнее газавата, так как эти головы слагаются за самое чистое и справедливое дело из тех, за какие когда-либо слагались они. Если подобные встречи противоречат твоему низаму, то тебе надо подумать и разобраться, кому следовал ты, устанавливая его, — Аллаху или Иблису...» [Хасиев, с. 41].

По приговору суда были казнены 40 или 50 (скорее всего, их было меньше) мужчин из рода убийц (по-видимому, в их число вошли и люди, так или иначе замешанные в этом событии).

Официально было объявлено, что такое количество людей приговорено к казни из-за того, что Шоаип-мулла был убит коварно, нечестно. Вероятно, в число казненных вошли и некоторые жители аула Гордали (ГIоьрдали), пособничавшие, по мнению имама, беглецам, в то время как, по низаму, они обязаны были их задержать (аул Гордали находится ниже аула Центорой по пути на плоскость, так что миновать его беглецы не могли).

Очевидно, после убийства Шоаипа-муллы Шамиль пересмотрел некоторые положения низама и запретил сажать девушек за подобные провинности в темницу — и сажали их отцов или старших мужчин их семей.

Так трагически оборвалась жизнь замечательного полководца и политического деятеля горского государства Шоаипа-муллы Центороевского. На его могиле сам Шамиль поставил памятник с великолепным шахидом (шест с флагом): «Некогда знаменитому в Чечне наибу Шуаипу-мулле».

Материал взят из книги Хожаева Долхана
__________________
تركت لرحمة الرحمن نفسي
فما لي دود رحمته رجاء
أنا الإنسان في ظلمي و عجزي
و أنت الله تفعل ما تشاء
BarbaroSSA вне форума   Ответить с цитированием
Старый 11.03.2018, 19:43   #13
Милана
странник
 
Регистрация: 01.03.2018
Адрес: Канада
Сообщений: 132
Вес репутации: 21
Милана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможноМилана невозможное возможно
По умолчанию

Юсуф-хаджи Сафаров из Алдов

Нажмите на изображение, чтобы открыть его в исходном размере.

Раскаленное добела солнце медленно плыло над изнуренной зноем пустыней. Сафар-хаджи лежал на белом горячем песке, судорожно ловя ртом воздух. Слабеющей рукой он взял ручонку рыдавшего возле него мальчика.

— Юсуф, сын мой... Там, в той стороне наши горы, страна отцов. Обязательно вернись туда, на Родину...

Растирая по лицу слезы, мальчишка смотрел на север. Повсюду, до самого горизонта, сколько охватывал глаз, была пустыня. Мальчик пристально глядел вдаль — туда, где у самой полосы горизонта, расплывающейся в мареве знойного воздуха, виднелись очертания высоких гор.

— Я вернусь туда, дада!..

...Юсуф родился в чеченском ауле БухIан-юрт (Новые Алды). Когда мальчику было пять лет, отец его Сафар отправился вместе с ним в Мекку и Медину для поклонения святыням ислама. В Мекке Сафар умер. Сын, оставшись сиротой на чужбине, попал в крайние обстоятельства. Но мальчику повезло. В Египте с давних времен занимали высокое положение «черкесы» — потомки выходцев с Кавказа — мамлюков. Воспитываясь у знатных покровителей, он получил прекрасное образование и через несколько лет поступил здесь в Османский корпус, находившийся под началом паши Мухаммеда-Али, где дослужился до чина полковника (миръ-алай).

В 1834 году Юсуф-хаджи Сафаров возвратился на Кавказ.

Под видом татарина он поселился в деревне Бековичи (по правому берегу Терека, напротив Моздока), где занимался воспитанием детей у князя Бековича. О себе Юсуф рассказывал, что его отец долго торговал в Кизляре, потом жил в станице Парабочевской и затем с ним уехал в Константинополь (Стамбул), там Юсуф-хаджи получил свое образование и поступил на службу.

В 1839 году Юсуф оставил Бековичи под тем предлогом, что намерен возвратиться в Константинополь, но вместо этого он отправился за Кубань к черкесам, где внимательно изучал местную обстановку и положение дел. Юсуф представлялся там посланцем турецкого султана. Юсуф-хаджи не только не скрывал, но, напротив, всячески подчеркивал, что он находится в больших сношениях с турецким султаном и египетским пашою, таким способом пытаясь занять лидирующее положение среди народов Закубанья.

В 1840 году Юсуф, находившийся у абадзехов, неоднократно пытался завязать отношения с имамом Чечни и Дагестана Шамилем, посылая ему письма с предложением своих услуг для связи с султаном Абдул-Межидом, египетским пашой Мухаммедом-Али и Ибрагимом. Секретарь Шамиля Мухаммед-Тахир ал-Карахи писал: «...народ неоднократно советовал имаму попросить помощи у этого султана. Но имам не хотел помощи ни от кого, кроме Владетеля всего сотворенного. Но когда к имаму пришло от Хаджи Юсуфа, который был “в черкесах”, письмо такого содержания: “Если ты хочешь изложить какое-либо дело султану Абдул-Меджиду, так посылай ко мне”, то он склонился к этому» [Хроника, с. 147].

Весной 1841[25] года Шамиль направил к Юсуфу-хаджи делегацию во главе со своим учеником Амир-ханом из Чиркея. Посольство имело цель встретиться с султаном. Шамиль просил поддержать горцев открытием военных действий против России или хотя бы путем дипломатических усилий Турции заставить царские войска уйти с кавказских земель и оставить кавказские народы в покое. Взяв проводником черкесского мухаджира Султан-бека из селения Гехи и еще двух помощников, делегаты в составе Амир-хана, Шейха ал-Чиркави, Мусы ал-Балагини и Иджа-хаджи стали пробираться по ночам в Закубанье. Избежав многочисленных опасностей (о послах имама сразу же стало известно царскому командованию), они переправились через реку Кубань, проследовали далее в земли абадзехов и остановились в доме Исмаила-хаджи, у которого и жил Юсуф-хаджи. Юсуфу передали письмо имама, в котором говорилось: «Посылаю к тебе этих доверенных людей для того, чтобы ты доставил их по месту назначения». Через некоторое время послы двинулись к Черноморскому побережью.

Юсуф, вместо того, чтобы держать цель поездки в строжайшей тайне, при скоплении народа и в местах отдыха посланцев Шамиля стал разглашать содержание письма имама. Пораженный кичливостью и преступной беспечностью Юсуфа, Амир-хан с возмущением запретил ему распространять тайну. Но Юсуф-хаджи не обратил на его слова внимания, грубо ответив, что «здесь не бывает измены и разглашения тайн неверным, как это бывает среди тавлин».[26]

Посланцы имама спустились на морское побережье между царскими крепостями Сухум и Анапа. Юсуф-хаджи вернулся, а посланцы остались на побережье, ожидая посадки на торговое судно из Турции. Однако вся береговая линия русских была на ногах, пытаясь помешать отплытию послов. Неоднократно посланники имама пытались сесть на корабль, отплывающий в Турцию, и всякий раз безуспешно. Несколько турецких кораблей были сожжены и потоплены береговой охраной. Когда Амир-хан с товарищами поняли, что за каждым их шагом следят царские соглядатаи, они решили, что Амир-хан и Муса вернутся обратно, а Шейх и Иджа-хаджи останутся на побережье, чтобы попытать счастья.

Амир-хан и Муса возвратились в абадзехский аул, договорившись между собой о том, что «раз это произошло по вине хаджи Юсуфа, то они возьмут его с собою в обратный путь и убьют по дороге». Вернувшись к Юсуфу, они начали уговаривать его перейти на службу к имаму. Юсуф-хаджи ждал этого и, не заставляя себя долго уговаривать, поехал вместе с ними в Чечню. Амир-хан и Муса, нуждаясь в знающем дорогу Юсуфе, отказались от своего тайного намерения убить его. Преодолевая опасности, которыми кишел обратный путь, скрываясь от царских отрядов и дозоров, спутники медленно пробирались к Чечне. Впоследствии Юсуф, вспоминая приключения по пути в Чечню, говорил: «Разве после этих трудностей может быть какая-либо утеха» [Хроника, с. 147—151].

В ходе общения с Юсуфом неприязнь Амир-хана сменилась удивлением глубиной познаний Юсуфа в различных науках. Позже Амир-хан Чиркеевский, бывший личным секретарем Шамиля, вспоминал: «Хаджи-Юсуф знал многие науки, владел в совершенстве арабским языком и до того был способен ко всему, что не было случая, в котором он не нашелся бы дать полезный совет» [Низам Шамиля, с. 33].

Имеется и другой вариант изложения событий, связанных с прибытием Юсуфа, который существенно отличается от слов Мухаммеда-Тахира. Рассказ был записан в передаче царских чиновников со слов Амир-хана Чиркеевского.

После письма Юсуфа к имаму «Шамиль составил письма к султану и египетскому паше, в которых, описывая несоразмерность сил своих в сравнении с русскими, неусыпное ведение с ними войны на защиту мусульманства, просил себе покровительства и помощи.

Письма эти были отправлены с доверенными людьми Шамиля (в числе коих был главным сам Амир-хан). Посланные успели благополучно пробраться через русские владения к абадзехам, нашли там Гаджи-Юсуфа, и он немедленно направился с ними к берегам Черного моря, для приискания турецкого судна, на котором мог бы отправить посольство Шамиля в Константинополь. Вскоре Гаджи-Юсуф приискал судно, договорился с хозяином и снарядил шамилевских посланников в путь, отказавшись сам следовать с ними по неизвестной причине; но судно в ту же ночь захвачено было русским большим кораблем, крейсировавшим у берегов, и сожжено. То же самое случилось с другим турецким судном, приисканным Гаджи-Юсуфом, и затем посланные, пробыв на берегу Черного моря около трех месяцев в напрасном ожидании возможности безопасного переезда в Турцию, стали собираться в обратный путь.

Амир-хан, сблизившись во время пребывания у абадзехов с Гаджи-Юсуфом и будучи очарован обширными его сведениями, стал уговаривать его отправиться с ним к Шамилю. Гаджи-Юсуф согласился и последовал за ним. Когда они стали приближаться к Дарго, Гаджи-Юсуф начал беспокоиться о том, что неудача посольства, возбужденного по его вызову, может огорчить имама и дурно повлиять на народ; поэтому он предложил Амир-хану составить подложную бумагу, в виде фирмана от египетского паши, с различными обещаниями, и торжественно возвестить ее народу, для ободрения его в войне с русскими, если только имам одобрит эту меру.

Мысль Гаджи-Юсуфа пришлась Амир-хану по сердцу, потому что он также был очень сконфужен неудачей посольства и опасался, дабы она не была отнесена к излишней его осторожности. Так как Гаджи-Юсуф знал хорошо форму бумаг египетского паши и имел все необходимые материалы, то он в дороге же составил грамоту на имя Шамиля и отправил наперед Амир-хана для испрошения позволения имама представиться с тою грамотою. Шамиль одобрил выдумку Гаджи-Юсуфа, и подложная бумага, им составленная, возвещена была с большою торжественностью как в Дарго, так и в других местах, подведомых Шамилю. (По покорному нам Дагестану разнеслась тогда молва, что Гаджи-Юсуф пробрался к Шамилю под видом дервиша и провез бумагу от султана в двойном дне медного кувшина, какие употребляются для омовения)» [Низам Шамиля, с. 2—4].

На вероятное время приезда Юсуфа в Имамат указывает рапорт начальника Хунзахской цитадели Талышина генерал-майору Клюки фон Клугенау от 25 июня 1841 года: «Назад тому 4 дня, как от Шамиля был прислан нарочный в Тилитли к Кибит-Магоме с бумагами, при коих приложена была также бумага, будто бы полученная Шамилем из Турции от Мамед-Али паши; последний пишет, что он скоро будет с войском, и этим распускают фальшивые слухи и поддерживают в черни дух народный к возмущению...» [Движение горцев, с. 306]. Таким образом, делегация Амир-хана, видимо, выехала в 10-х числах марта 1841 года и вернулась с Юсуфом в середине июня.

Уже позже, в 1856 году, в письме князю Барятинскому Юсуф-хаджи Сафаров, объясняя причину своего появления в Имамате, выдвинул заранее подготовленную легенду о том, что он в 1840 году отправился из Египта на родину в Чечню, в деревню Алды, чтобы взять мать свою и имущество, но «попал в войска Шамиля».

Гаджи-Али Чохский писал о Юсуфе-хаджи: «Он обладал знаниями, не известными до того времени никому в Дагестане. Он хорошо знал все науки и в особенности математику и архитектуру. Когда Шамиль увидел его громадные знания, то приказал мне учиться у него математике и архитектуре и Гаджи-Юсуф передал мне все свои познания».

За короткое время Юсуф-хаджи стал влиятельным человеком при Шамиле, и многое в Имамате делалось по его совету и с его участием.

Юсуф-хаджи привлек весь свой ум, талант, знания на создание сильного государства, помогая в создании государственных учреждений, реорганизации армии, строительстве крепостей, налаживании дипломатической службы и т. п.

Не зная о той большой роли, которую Юсуф-хаджи Сафаров играл в новых учреждениях, вводимых в Имамате с 1841 года, царские военачальники пытались объяснить их появление тем, что «все эти правила заимствовал Шамиль из арабских книг о военном искусстве и других учреждениях халифов. Предшественники его также заботились о введениях оных, но как по новости учения, так и по непрочности власти своей мало имели успеха» [Движение горцев, с. 358—359].

Никогда не стеснявшийся учиться, имам Шамиль впитывал рассказы Юсуфа о государственных учреждениях в Турции и Египте. Пристав Шамиля в Калуге Аполлон Руновский со слов бывшего имама описал празднование байрама в Ведено: «Дорога, по которой шел Шамиль в мечеть и обратно, установлена была живыми шпалерами из мюридов. Это была пародия на церемониал, происходящий в этот день в Константинополе. Подробности его, а также подробности некоторых учреждений в Турции, сообщил Шамилю некто Юсуф-хаджи, живший очень долго в столице султана. С его рассказов Шамиль учредил у себя звание мудира и ввел некоторые другие турецкие учреждения» [Руновский, с. 166].

В мае 1843 года Шамиль, по совету Юсуфа, созвал в Андии съезд. В рапорте военному министру Чернышеву генерал-адъютант Нейдгардт 10 мая 1843 года сообщал: «...Шамиль, собрав всех наибов, старшин и мулл из преданных ему обществ, объявил им, якобы, что по малому с их стороны единодушию и усердию, не видя возможности достигнуть общей их цели, освобождения Дагестана от владычества русских, он слагает с себя обязанности главы веры и отказывается от управления дагестанцами, предоставляя каждому действовать по своему усмотрению. Но когда все находившиеся на собрании уверили его, что все его распоряжения и приказания будут исполнены с точностью и усердием, тогда он объявил, что непосредственное наблюдение за беспрекословным исполнением его предначертаний он поручает Ахверды-Магоме и Шуаип-мулле, через которых все наибы и старшины обязываются относиться к нему» [Движение горцев, с. 390].

Были объявлены новые положения и низамы, регулирующие различные стороны жизни Имамата и составленные Юсуфом-хаджи.

После съезда в Андии имам назначил Юсуфа-хаджи наибом над частью Малой Чечни в помощь мудиру Ахверды Магоме. Когда же Ахверды Магома «получил другое назначение», Малая Чечня была вверена Юсуфу-хаджи, и помощником к нему был назначен Иса Гендергено из Урус-Мартана. Вскоре, однако, Шамиль увидел, что Юсуф не в состоянии управлять столь огромною частью страны, и осенью Малая Чечня была разделена на две части, границей между которыми стала речка Рошни, «впадающая в Сунжу неподалеку от разоренного аула Куллар». Над восточной частью Малой Чечни, расположенной между реками Рошни и Аргун, наибом остался Юсуф-хаджи, западною же частью Малой Чечни, простиравшейся от Рошни до Фортанги, управлял теперь наиб Иса. Южной границей наибства было начало Черных гор, а северной — река Сунжа.

Огромное желание Юсуфа быстро воплотить в жизнь все свои идеи жесткого государственного управления вызвало недовольство чеченцев. Дали о себе знать высокомерие и презрительное отношение к простонародью, укоренившиеся в характере бывшего турецкого чиновника. Стараясь выделиться, Юсуф даже удлинил свое имя и представлялся на турецкий лад: Юсуф-хаджи-Юсуф-заде-оглы. Все это отразилось в характеристике наиба, данной по донесениям лазутчиков генерал-адъютантом Нейдгардтом в его рапорте военному министру генерал-адъютанту Чернышеву от 20 ноября 1843 года: «Впрочем, Юсуф-хаджи на этом участке скорее вреден, чем полезен Шамилю. За короткое время, что он управляет наибством Малой Чечни, разного рода несправедливостями и взятками он успел заслужить ненависть чеченцев, и на него уже несколько раз приносили жалобу Шамилю» [Движение горцев, с. 408]. Это же подтвердил много позднее и Амир-хан Чиркеевский: «Вскоре после роспуска собрания в Андии, Шамиль назначил его наибом в Гехи (в Чечне), но Гаджи-Юсуф не мог пробыть там долго. Его действия не понравились народу и потому Шамиль взял его к себе» [Низам Шамиля, с. 5—6].

Чтобы не обидеть Юсуфа, Шамиль искал повод, не оскорбляющий его достоинство. Знание Юсуфом-хаджи черкесских языков и обычаев, опыт его пребывания среди абадзехов и других закубанских народов повлияли на решение имама, который в 1843 году послал Юсуфа сопровождать наиба Хаджи-Мухаммеда к абадзехам. Введение Хаджи-Мухаммедом шариата и новых учреждений, в чем ему помогал Юсуф-хаджи, утверждение единоличной власти для более успешной войны против царских войск, горячая поддержка его простым народом быстро вызвали раздражение тех, кто не хотел отдавать бразды правления, — части богатого старшинства, высшего дворянства абадзехов. Высокомерные черты характера Юсуфа еще усиливали недовольство. Через некоторое время Юсуф возвратился в Чечню.

В 20-х числах сентября 1844 года закубанцы послали к Шамилю делегацию из 8 человек. По прибытии своем в начале октября 1844 года в Дарго «посланные закубанцами, в числе коих находился салих (чеченский эфенди — Д. X.) и сын Исмаила Хаджи, имели совещание с Шамилем, вследствие которого назначен был к закубанцам наибом Юсуф-Хаджи; но доверенные закубанцев недовольны таким назначением по той причине, что Юсуф-Хаджи, будучи уже один раз с Хаджи Магометом за Кубанью, несправедливостями своими вооружил против себя народ» [Движение горцев, с. 483].

К закубанцам поехал наибом чеченский мулла Сулейман-эфенди Мустафинов. А Юсуф-хаджи вновь занялся укреплением горского государства.

«Юсуф Гаджи занимался постройкой укреплений и всячески старался содействовать предприятиям Шамиля по управлению и в военных действиях», — писал Гаджи-Али Чохский. По его чертежам и под его руководством были сооружены крепости и укрепления Риси, Ири, Чох, Уллу, Чалда, Харакань, Ведено, Гуниб, Салты, Гергебиль, Шуаиб-капа и др.

Юсуф-хаджи проявил себя и как картограф: известные сейчас карты Имамата были составлены им в период с 1850-го до 1853 года. А. Н. Генко, правда, не принижая общих заслуг Юсуфа, дает невысокую оценку этой сфере его деятельности: «Юсуф как законодатель (“низам”) и как картограф не возвышается над уровнем посредственности не только с европейской точки зрения». Зато Генко высоко отзывался о работе Юсуфа в области возведения фортификационных сооружений: «Бесспорно, что практически наиболее действенной и непосредственно полезной была его роль военного инженера».

После перенесения столицы Имамата из Дарго, сожженного русскими в 1845 году, в Ведено (Новое Дарго) Юсуф среди прочих сооружений выстраивает для себя в Дишни-Ведено большой дом, окруженный частоколом; на одной из арабских карт Чечни он обозначен так: «Это помещение наиба, паломника в Мекку и Медину Хаджи Юсуфа чужеземца».

Юсуф-хаджи стал и своего рода министром иностранных дел в Имамате, осуществляя переписку Шамиля с правителями и лидерами других государств и народов.

Уже намного позже, в 1856 году, Юсуф-хаджи, оценивая свою роль в Имамате, писал князю Барятинскому, что он «был у него (Шамиля. — Д. X.) первым между наибами, устраивал и расширял его владения, сделался известен всем народам горским и Шамиль ни своим старшинством, ни насилием без посредничества и знания мною военного дела не достигал бы того, что делал со мною...» [Генко, с. 32].

Через Юсуфа Сафарова Шамиль и наибы решали и другие проблемы. Так, наиб Данил-бек Елисуйский писал к Юсуфу в июне 1852 года: «Любимому брату и дорогому другу Хаджи Юсуф Эфенди. Да направит тебя Бог на правильный путь. Привет тебе и милости Бога. А затем, податель сего письма Мухаммед Наби Эфенди доставит тебе список книг. Если Богу угодно, ты вместе с письмом отправь Хаджи Ибрагим-беку мои деньги, чтобы он приобрел эти книги в Стамбуле и переслал с доверенным лицом к нам. Еще напиши превосходному Ибрагим-беку, чтобы он подыскал там трех человек искусных мастеров, умеющих лить снаряды, стрелять из пушек, добывать и обрабатывать металл и отправил бы их к нам» [Движение горцев, с. 614—615].

Высокое положение Юсуфа вызвало зависть некоторых наибов. Многократно завистники (и среди них коварный Данил-бек Елисуйский, в глаза называющий Юсуфа «любимым братом и дорогим другом») наушничали имаму о том, что Юсуф-хаджи доставляет царскому командованию «секретные сведения о положении дел в горах». Имам, несмотря на свою подозрительность, развившуюся в последние годы правления, все же не доверял доносам, требуя неопровержимых доказательств. Вскоре, впрочем, Юсуф, находившийся постоянно под контролем и слежкой интриганов, сам дал повод для расправы над собой.

В 1853 году были начаты военные действия Турции и союзных государств (Великобритании и Франции) против России (Крымская война).

Осенью 1853 года султан Турции Абдул-Межид в письме просит имама Шамиля начать военные наступательные действия против России. Он обращается к Шамилю: «...ты от рождения проникнут благоговением к религии, ты до сих пор праведно воевал за нее по своей воле без всякого вознаграждения, не получая ни от кого помощи, кроме Бога.

Таким образом, ты закалился и приобрел опыт в боях, ты завоевал симпатии всего населения... Я постараюсь также произнести великую славу о твоей храбрости, умении и способности жертвовать жизнью и имуществом ради Аллаха.

Ты получишь от меня, безусловно, великую награду за услуги, не считая того, чем наградит тебя Бог на том свете» [Движение горцев, с. 627—628].

Летом 1854 года войска горцев совершают поход против царских войск в Грузии. Юсуф разрабатывает карты и направления главных ударов по царской укрепленной линии. Складывалась благоприятная обстановка для изгнания царских войск из земель воюющих кавказцев.

Письма, обращения, посольства к имаму Шамилю, возвеличивание его, похвала и обещания всяческих наград и славы, часто подобострастное отношение правителей великих держав к имаму задевали честолюбие Юсуфа-хаджи. Жажда славы, почестей, наград подвела Юсуфа Сафарова, толкнув на безрассудный шаг.

В 1853 году житель Ахалциха Гаджи-Исмаил был направлен к Шамилю с письмами от турецкого султана и с поручением уговорить имама в «довершение своих беспрерывных действий приготовиться к новым схваткам, надеясь на неограниченную» помощь Порты. Когда нарочный отправился в обратный путь, Шамиль передал с ним два письма с приложением перевода русской газеты, «найденной у убитого казака, и чертежного описания земель, обитателей на Кавказе... составленной Гаджи-Юсуфом». (Карта эта, изъятая у задержанного по дороге в Карс Гаджи-Исмаила, была переведена и издана Линевичем в 1872 году.) Гаджи-Исмаил в пути был задержан дважды: царскими кордонами и, ранее, секретными службами Имамата. Поводом к задержанию явилось донесение Шамилю, что Юсуф секретно передал Исмаилу какую-то бумагу сверх врученных ему от имама.

После изъятия ее у Исмаила, бумагу принесли к имаму. В письме Юсуф-хаджи сообщал паше, что когда он прибыл к Шамилю, у последнего не было никакого порядка, и все шло, как у людей, незнакомых с требованием правильного строя для управления народом и войском; что он со времени прихода постоянно занят введением во всех частях должного порядка и успел устроить у Шамиля низам и многое другое, о чем в Дагестане не имели понятия.

Вознегодовавшие приближенные Шамиля бросились к дому Юсуфа с намерением убить его, но подавивший свой гнев имам приказал остановить их и велел привести Юсуфа к себе. Тесть и учитель Шамиля Джемал эд-Дин Казикумухский просил Шамиля о пощаде Юсуфа. В присутствии Юсуфа и окружения Шамиля было зачитано тайное послание Юсуфа карскому паше. Юсуф понял, что все кончено. Он стоял словно окаменевший, не в состоянии вымолвить ни одного слова.

Нарушив мертвую тишину, имам обратился к Юсуфу, сказав ему, что «хотя он вполне заслужил казнь, но в уважение ходатайства Джамалэддина, дарует ему жизнь и ссылает его в Тинди, где приказывает ему жить без всяких ухищрений под опасением лишения жизни» [Низам Шамиля, с. 6—7].

В селении Акнада («шамилевской Сибири») Юсуф провел в тяжелых условиях несколько лет в кандалах, в темнице. Все имущество Юсуфа было конфисковано.

Суровые условия заключения подорвали здоровье ссыльного наиба. Тягостно тянулись мучительные годы заключения. Отчаявшись, несмотря на все ходатайство за него, получить прощение имама, Юсуф решился на крайний шаг. В 1856 году он бежит из Акнады через общество Чеберлой в крепость Воздвиженскую (Чахкери), а оттуда его переправляют с семейством и несколькими родственниками в крепость Грозную, «где был благосклонно принят» 18 июля.

Юсуф просил позволения жить в Малой Чечне в мирных аулах. На донесении о выходе Юсуфа-хаджи император Николай I написал: «Надеюсь, что не будет повторения того, что случилось с Хаджи-Муратом» [Зиссерман, с. 244].

Жажда мщения Шамилю владела Юсуфом. «Знаю многое о Шамиле и его войсках, — писал Сафаров князю Барятинскому, — надеюсь быть полезным русскому правительству и ручаюсь уничтожить все сделанное мною у Шамиля, потому что хозяин дома лучше знает, что в нем делается» [Генко, с. 32—33].

Однако через несколько месяцев после бегства в Грозную в 1272 году хиджры (1856 год) Юсуф-хаджи Сафаров скончался. Гаджи-Али пишет, что Юсуф умер через восемь месяцев после прибытия в Грозную; Амир-хан рассказывал, что, по официальной версии, распространенной в Имамате, Юсуф «умер там скоропостижно, в первую же ночь после своего прихода туда».

Так закончилась сложная, противоречивая и трагическая жизнь этого слабого в своих человеческих страстях, но талантливого и замечательного во многих отношениях великого государственного деятеля Имамата Шамиля.

Материал взят из книги Хожаева Долхана
__________________
вся жизнь -игра
Милана вне форума   Ответить с цитированием
Старый 11.03.2018, 23:18   #14
Алика
Думаю
 
Аватар для Алика
 
Регистрация: 10.08.2016
Адрес: в деревне
Сообщений: 1,375
Вес репутации: 575
Алика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможно
По умолчанию

Ахмад Автуринский

Нажмите на изображение, чтобы открыть его в исходном размере.

Имя Автуринского Ахмада (Эвтархойн Ахьмад) стало достоянием как литературы, так и устного народного творчества (илли, назма) уже в 50-х годах прошлого столетия.

В начале XX века песни о нем привлекли внимание композитора Муслима Магомаева-старшего. Песни об Ахмаде Автуринском в исполнении сказителя А. Нучаева слушали и записывали в 1915—1916 годах юный Асланбек Шерипов и его братья. В конце 20-х—начале 30-х годов известный илланча (исполнитель народного эпоса на дечик-пондаре) Б. Сулейманов пел песни об Ахмаде Автуринском по радио. В 1930-х годах песня о нем впервые была опубликована в сборнике чеченского фольклора. Пожалуй, самую большую работу по сбору песен-сказаний об Ахмаде Автуринском проделал С. Эльмурзаев.

Ахмад родился в 1824 году в семье жителя аула Автуры Мохмада из чеченского общества гуной. Уже в юном возрасте Ахмад выделялся среди сверстников удалью, искусством наездничества, щедростью и благородством.

Один из оплотов чеченского сопротивления, аул Автуры был все время под прицелом многочисленных военных экспедиций царских военачальников. Но военному командованию царских войск не удавалось запугать непокорных чеченцев, в сердцах которых еще больше укреплялась ненависть к поработителям. Юный Ахмад часто участвовал в постоянных стычках с жестоким врагом.

Весной 1840 года, когда вся Чечня под предводительством имама Шамиля вновь поднялась на священную войну за свободу, войска генерала Граббе начали новый поход в Чечню. 27 октября 1841 года они взяли штурмом села Гелдаган и Автуры. Отчаянное сопротивление чеченцев заставило царские войска остановиться перед входом в горы.

В этих боях за родной аул Ахмад показал себя отважным, зрелым воином. В обнаруженной А. И. Гапаевым в 1986 году чеченской хронике 40-х годов XIX века, написанной на арабском языке, рассказывается о бое отрядов наибов Шоаипа-муллы и Хаджи-Мурата против войск генерала Мусы Ансадойн (Ансалтинского) у берегов реки Терек. Неизвестный чеченский летописец сообщает, как на вызов предводителей: «Кто понесет знамя?» — из рядов войск, подобно льву, выскочил неизвестный юноша на коне. Это был Ахмад Автуринский.

По рассказам стариков, имя юноши стало широко известно в Чечне после сражения в Нохчи-мохке, в месте Коьжалган дукъ (начало июня 1842 года). В стане горцев неожиданно, как из-под земли появился неуловимый царский офицер, нанеся большой вред, он невредимым исчезал обратно. Раздраженные удачными вылазками русского храбреца, бывалые джигиты стали обсуждать план поимки офицера. Стоявший поодаль юный Ахмад, стесняясь своей смелости, робко предложил свои услуги. Оторопевшие от наглости юнца опытные воины высмеяли Ахмада, а затем с руганью прогнали юношу.

Воспитанный в чеченских традициях уважения к старшим, Ахмад тем не менее решил делом доказать свое право на голос в любом обществе. Юноша подстерег русского офицера и, вступив с ним в единоборство, в сабельном бою поверг врага! Коня и оружие противника 18-летний Ахмад отдал не в меру высокомерным джигитам.

Но не только воинская доблесть пылкого юноши прославила его имя. Храбростью, благородством, добротой и честностью молодой Ахмад завоевывает уважение и любовь народа. Дружеское расположение к Ахмаду питал и сам имам Шамиль, умевший выделять в народе достойных людей.

Особое место в эпосе об Ахмаде Автуринском занимает его дружба с известным на Тереке гребенским казаком. Песня об Ахмаде Автуринском подробно рассказывает о начале их трогательной дружбы в самый разгар Кавказской войны, в середине 40-х годов XIX века.

Двое молодцев — Автуринский Ахмад и казак влюблены в красавицу-казачку из Кизляра. Случайно оба молодца встречаются на невысоком хребте у Терека. Казак, увидев безмятежно спящего чеченца, не стал вероломно пользоваться случаем, напротив, отпустив своего скакуна пастись рядом с конем Ахмада и вытянув из-под чеченца половину бурки, лег рядом с ним. Ахмад увидел тяжелый сон: будто лошадь казака испугала его скакуна. Проснувшись, автуринец увидел, что сон был явью. Гордый Ахмад разбудил казака и пригласил хозяина лошади сразиться с ним в поединке. Удалой казак согласился. Соперники выбрали самое надежное оружие — сабельные клинки. Однако в самый последний момент перед поединком казак обратился к Ахмаду:

«Ты внимательно выслушай, терпения набравшись:

Испугавшись не сказано тебе, Автуринский Ахмад.

Если ты, опередив, меня сразишь,

“Казака убил Автуринский Ахмад” сказав, —

Уладят, тебе не подивятся,

Если я успею и от моей руки падешь,

Если ты прославленный в стране добрый молодец,

“Один казак убил Автуринского Ахмада” сказав, —

Имя твое предадут забвению, Автуринский Ахмад.

На четыре стороны света ты знаменитый, добрый молодец,

Автуринский Ахмад.

Нами любимых, на нас смотрящих

Девушек нет здесь, не вини меня.

На тебя смотрящих нет этих чеченских девушек,

На меня смотрящей нет этой городской кизлярки.

Сердцем верными друзьями если стать,

Храбрость показать место еще будет,

Наберись терпения, Автуринский Ахмад», —

Сказав, когда вымолвил это казак,

Согласился с ним Автуринский Ахмад.

Руку пожав, друг друга к груди прижали,

Друзьями стали эта два добрых молодца...

После просьбы своего друга поведать ему о цели своей поездки Ахмад рассказал ему, что он собирается жениться на полюбившейся ему кизлярке. Казак, несмотря на то, что эта девушка нравилась и ему, пожертвовал своей любовью ради святой дружбы и поехал с Ахмадом сватать прекрасную жительницу Кизляра. Казак сосватал ее и со словами доброго напутствия любви и мира провожает молодую пару домой (по преданию, от Кизляра до аула Устар-гардой). При расставании казак добавил:

Ко мне ты придешь, когда захочешь,

От твоего сердца сердце мерящим другом я буду,

Меня не забывай, Автуринский Ахмад!

Принявшую веру мужа прекрасную кизлярку родственники Ахмада называли ГIизларха (Кизлярка). До свадьбы, по обычаю, девушка жила у одного из друзей Ахмада, в доме жителя Малых Атагов Кадия (ныне его потомки Кадиевы). На свадьбу друга гребенский казак пригнал после удачного набега в затеречной степи 40 жеребцов. Вместе с другими друзьями Ахмада казак сопровождал невесту в свадебном эскорте от Малых Атагов до Автуров. На свадьбу с поздравлениями приезжал имам Шамиль.

Ахмада с его верным другом гребенским казаком Санькой связывали не только товарищеские, но и кровные узы. От отца к сыну переходило в гуноевском тайпе предание о родстве гуноевцев с гребенскими казаками...

Во время нового укрепления ислама в Нохчи-мохке (Ичкерия) проповедником Берс-шейхом из Курчалоя несколько семей гуноевцев, не желая отказываться от своих древних обычаев, ушли из Гуноя, поселившись на равнине в селении Алды. Однажды двое парней-гуноевцев, поссорившись между собой из-за любимой девушки, начали рубиться кинжалами. Родственники убийцы вынуждены были уйти из аула и, поселившись за Тереком, основали, согласно преданию гуноевцев, по имени главы семьи село Оьрза-гIала. После переселения сюда (в 1711—1712 годах) с правого берега Терека гребенских казаков, основавших станицу Червленную, гуноевцы породнились с гребенцами. Это не составляло труда, так как издавна принятые чеченцами гребенские казаки, переняв одежду, обычаи и нравы кавказцев и породнившись с местными жителями, отличались от чеченцев лишь религией и русским языком, обильно пополненным кавказскими словами. Пошедшие от гуноевцев казачьи фамилии Гулаевых, Байсунгуровых, Борискиных и Титкиных отлично помнили свое происхождение и не теряли своих родственных связей с чеченцами даже во время войн, развязанных русским царизмом против Чечни. Истинные казаки в совершенстве знали чеченский язык, чрезвычайно гордясь своим родством (среди казаков были представители и других чеченских тайпов) и дружбой с чеченцами.

Проведший в плену у чеченцев 10 месяцев С. Беляев с удивлением вспоминал, что несмотря на кровопролитную войну, чеченцы считают казаков своими братьями. В своем «Дневнике русского солдата, бывшего десять месяцев в плену у чеченцев» в 1848 году С. Беляев писал: «Газак — казак или русский вообще. Это название еще довольно ласковое, потому что они казаков любят, несмотря, что те не милуют их. Они говорят: “ГIалгIазки джигит, люля узуш вац, нохчий санна ваша ву”. То есть: “Казак молодец! Трубку не курит! Словно нохчиец, брат нам!”»

В честь своего друга — казака Саньки Ахмад нарек своего сына именем Сату. У Ахмада были также четыре дочери.

В доме Ахмада жил его друг, беглый русский солдат Кузьма, ушедший из солдатской неволи (в селе Автуры до сих пор живут чеченцы — потомки Кузьмы).

В целях восстановления истребляемого войной народонаселения, укрепления границ, развития экономических и других связей имам Шамиль с 1842 года переселяет безземельных жителей нагорного Дагестана в Чечню. Обосновавшиеся в Автурах дагестанцы были наделены землей, построили дома, наладили с помощью чеченцев хозяйство и вскоре мало чем отличались от чеченцев, деля с остальными автуринцами все радости, беды и военные невзгоды. В Автурах поселились также семьи непокорных беженцев — мухаджиров из Тарков, Кумыкии и других мест, находящихся под властью царской колониальной администрации. Среди помогающих переселенцам был и Ахмад.

Ахмад остался в народной памяти защитником обездоленных, вдов и сирот. Молодой наездник все свои трофеи и военную добычу неизменно раздавал в пользу неимущих.

В составе отряда наиба Большой Чечни (вилайет Шали) Суаиба-муллы из Эрсеноя Ахмад участвует в разгроме войск графа Воронцова в Нохчи-мохке летом 1845 года. В этой кампании Суаиб-мулла героически погиб при преследовании царских войск.

После смерти Суаиба-муллы Эрсеноевского наибство Большой Чечни было разделено на два округа, наибами которых стали Бота Шамурзаев и Талхиг Курчало из села Шали. Автуры входили в округ Шали.

Царские власти на завоеванной территории запада Чеченской области (на месте уничтоженных карабулакских аулов) основывают укрепленные поселения, заселяя их казаками. В 1845—1846 годах с созданной здесь Верхнесунженской линии царские войска совершают набеги в Чечню. В Дагестане русские отряды прокладывают Военно-Ахтынскую дорогу, постепенно ограничивая поле деятельности непокорных горцев. В октябре 1846 года Шамиль ведет упорные бои против войск князя Бейбутова при дагестанском селе Кутеши, но 15 октября в ночном бою имам терпит поражение и отступает.

Осознавая сложное положение и получая от разведки сведения о намечающихся походах в Чечню, имам Шамиль пишет в середине января 1847 года письмо наибам Чечни:

«...Вы видели все труды и тяжести горских народов в боях с заблудившимися и как они стояли перед нами в текущем году. Теперь очередь стать перед этими нечистивыми дошла до вас. Если вы примете все тяжести, выставите всех совершеннолетних, вступите в войну, то вы славные люди, и Аллах вам поможет. Если же вы уклонитесь, то вы потеряете ваш авторитет и геройскую славу, которая утвердилась за вами с отцовских времен, и Аллах разгневается на вас. А это для вас большой ущерб. В помощь вам мы посылаем горских бойцов (из дагестанских. — Д. X.) один отряд. Если вы терпеливо постараетесь, то этот отряд будет достаточен. В Коране сказано Аллахом: “Терпите, старайтесь...”»

В марте 1847 года имам Шамиль, ведя серьезную подготовку к обороне, по разным причинам, в том числе и из-за жалоб народа, сменил нескольких наибов, не пощадив даже одного из самых предприимчивых — Талхига Шалинского. Мудиром (генерал-губернатором) Большой Чечни был назначен один из участников разгрома войск князя Воронцова в Нохчи-мохке в 1845 году Бота Шамурзаев. На место Талхига наибом округа Шали Большой Чечни был поставлен «Ахмад Автуринский, пользовавшийся уважением всей Большой Чечни».

После неудачи в Дагестане Шамиль придавал защите Большой Чечни огромное значение. Царский генерал-майор Нестеров докладывал начальнику главного штаба на Кавказе 24 марта 1847 года: «Шамиль со всеми своими приверженцами находится в с. Автуры, где объявил жителям, что он не возвратится в Ведено, пока не обеспечит их от нападения русских войск, всенародно читает успокоительные проповеди, для слушания коих стекаются все окрестные жители, даже старцы, жены и дети. Должно полагать, что он присутствием своим может успокоить жителей, взволнованных последними набегами, и выжидает появления подножного корма или подкрепления из Дагестана...»

Шамиль издавна относился к Ахмаду с симпатией. Еще во время женитьбы имама на принявшей ислам армянке Шуанет (Анна Улуханова) юный острослов и прекрасный наездник Ахмад был, по преданию, сватом Шамиля. Во время своего пребывания в Большой Чечне Шамиль всегда останавливался у Ахмада Автуринского и в самом ауле Автуры принимал посетителей, выслушивал жалобы и рассматривал дела в суде.

Пребывание Ахмада на должности наиба пришлось на очень трудный период.

Весной 1847 года царские войска осадили Гергебиль в горном Дагестане, но героически защищавшие его в течение нескольких месяцев мюриды, поддержанные 1—8 июня отрядами Шамиля, отбились. С огромными потерями войска Воронцова отступили. Начавшаяся в горах холера вынудила обе стороны прекратить военные действия. 25 июля князь Воронцов осадил дагестанский аул Салты. Имам послал на выручку осажденным своих лучших дагестанских наибов Хаджи-Мурата, Кибит-Магому и Данил-бека, но они так и не смогли пробиться через кольцо врагов, и 7 августа ушли ни с чем. Шамиль неоднократно пытался разорвать блокаду Салтов, но успеха не имел.

Отчаянное, почти двухмесячное сопротивление мучимых голодом, жаждой и холерой горцев после гибели большинства защитников было сломлено. С огромными потерями царские войска взяли аул, после того, как остатки его защитников, пробившись через окружение, ушли к имаму. В ряде важных селений, закрывавших дорогу в средний Дагестан, русские разместили свои гарнизоны.

Не лучшим было и положение Чечни. Постоянные бои против царских войск, экономическая блокада, связанные с войной лишения изматывали народ. Но люди Большой Чечни верили молодому наибу и шли за ним, невзирая на опасности. Ахмад во главе своих отрядов принимал активное участие в военных действиях против царских войск как в Большой, так и в Малой Чечне, в которую в эти годы переносятся основные военные действия.

Волконский писал, что «15 декабря 1847 года полковник генерального штаба Форстен занял с. Гойты, Боагачарой, и войска наибов Атабая, Муртазали (салатовский наиб. — Д. X.), Садуллы и Ахмата опоздали, они прискакали на тревогу тогда, когда войска были вытеснены из Гойты и успели скрыться в лагере.

23 декабря предполагалось всем отрядам выступить из Чечни и развести войска на отдых, как вдруг получили известие, что Ахмат и Геха намереваются с конными партиями двинуться к низовьям реки Сунжи. В Чуртугае (Петропавловской. — Д. X.) полковник Форстен узнал: наибы уже возвратились с поиска на Сунженской линии.

21 января 1848 года вечером лазутчики дали знать, что наибы Ахмат и Геха возвратились со своими партиями за Аргун».

Ахмад без устали кидается со своим отрядом в наиболее уязвимые места, нанося урон окружающим Чечню линией крепостей и станиц колонизаторам.

Положение умирающего от холода, голода, обескровленного войной населения плоскостной Чечни и Дагестана было настолько серьезным, что в январе 1848 года имам Шамиль собрал в Ведено наибов, главнейших старшин и духовных лиц и объявил им, что не видя от народа помощи в своих предприятиях и усердия в военных действиях против русских, он слагает с себя звание имама. Собрание объявило, что оно не допустит этого, потому что в горах нет человека, более достойного носить звание имама, народ не только готов подчиняться требованиям Шамиля, но обязывается послушанием и его сыну, к которому после смерти отца должно перейти звание имама.

Ахмад уезжал из Ведено с тяжелым сердцем, думая о словах начальника Аварской области Хаджи-Мурата из Хунзаха, бросившего в лицо Шамилю в ответ на решение сделать преемником Шамиля его сына наиба Гази-Мухаммеда: «Имамом должен быть тот, у кого шашка острее». Ахмад знал, что имам не простит этого Хаджи-Мурату.

В Малой Чечне продолжались кровопролитные бои. В марте 1849 года все селение Автуры высыпало на улицы, чтобы встретить обоз эвакуированных из пылающей огнем пожарищ Малой Чечни семей черкесских мухаджиров (беженцев из завоеванной царизмом Кабарды). Гостеприимные автуринцы под звуки салюта обнимали хмурых, изможденных людей и разводили их по своим саманным и турлучным лачугам, делясь последним куском хлеба. В своей кунацкой Ахмад разместил семью отважного мудира Малой Чечни кабардинца Мухаммеда-Мирзы Анзорова. Кабардинцы были поражены, узнав, что среди автуринцев были их сородичи, бежавшие из Кабарды в Чечню к Бейбулату более 20 лет назад, еще при Ермолове.

Вскоре автуринцы все от мала до велика вышли на белхи (совместная работа для оказания помощи), за несколько дней возведя дома переселенцам. С тех пор в Автурах появился черкесский квартал (чергазийн куьпа) и черкесские кладбища (чергазийн кешнаш).

Изматывавшая кавказские народы долголетняя кровопролитная война, тяжесть которой ложилась в основном на Чечню, невзгоды военных лет, тяготы службы, начавшиеся одна за другой неудачи войск имама вызывали недовольство людей, апатию и усталость. На многих действовала лживая пропаганда царских военачальников, от имени царя торжественно обещавших в прокламациях чеченцам все блага жизни, землю и автономию, если они прекратят сопротивление.

Огнем и мечом, обманом и подкупом, политикой «разделяй и властвуй» колонизаторам удалось разъединить народ.

В четыре летних экспедиции 1850 года вся Малая Чечня была разгромлена царскими войсками, а жители ушли в горы. Шли слухи, что если чеченцы не вернутся, то всю Малую Чечню царское командование хочет заселить казаками, как сделали, завоевав западную часть Чеченской области (Карабулак) и образовав Верхнесунженскую линию в 1845 году. Доведенные до отчаяния несколько тысяч чеченцев переселились в зону, контролируемую царским командованием.

Терпевший поражения имам Шамиль все больше терял авторитет, росло недовольство его неспособностью защищать Чечню. Имам ужесточал меры поддержания порядка в Чеченской и других областях Имамата. Участились смертные казни.

Но произошло то, что имам не мог предвидеть: ужесточение режима, запугивание слабых вызвали ответную реакцию тех, на ком десятилетиями держалось сопротивление царизму, кто укреплял в людях дух свободолюбия и непокорности и кто не собирался терпеть никакого ярма на шее своего народа.

Об этих людях в статье «Покорение Кавказа» писал после окончания Кавказской войны один из ее участников: «Почему так долго держались против нас чеченцы, терпели и голод и крайнюю нужду, умирали и посылали детей на смерть? Нам кажется, не из одной покорности Шамилю и его проповедникам, не из слепой ненависти к гяурам, не из жажды грабежа, как думают многие, нет, из желания независимости, по естественному убеждению народа, отстаивающего свою свободу, из чести и славы».

Среди таких людей был и Ахмад. Правление Ахмада во главе наибства отличалось мягкостью по отношению к наказуемым, защитой осужденных на казнь. По преданиям, Ахмад высказал имаму свое несогласие с тем, что тот нарушает шариат, приказав конфисковывать в пользу государства имущество казненных. Имущество после смерти приговоренного считается имуществом сиротским и изъятию не подлежит. Имам Шамиль был вынужден согласиться с доводами наиба. Недовольство чеченцев вызывало также то, что Шамиль, выдвинутый на должность имама Мехкан кхелом (Советом страны) Чечни, с молчаливого согласия лидеров Чечни практически распустил этот орган власти народа, заменив его своими людьми в Диван-хане.

Вмешательство Ахмада, пользовавшегося уважением имама, спасло от суда Шамиля одного из авторитетов религиозной оппозиции Имамата — Кунту-хаджи Кишиева из Илисхан-юрта, открытые проповеди мира и покорности судьбе которого в военное время могли грозить большими неприятностями. Ахмад содействовал также побегу одного из осужденных мулл.

Очень сильно на молодого Ахмада повлиял случай, когда в перестрелке были убиты шестеро перебежчиков из аула Устар-Гардой. Ахмаду была объявлена кровная месть, хотя наиб приказал открыть огонь лишь после того, как перебежчики убили одного из всадников и отказались вернуться в село при условии прощения убийства.

Кровь убитых причиняла непрерывное страдание молодому наибу, мучившемуся сомнением, справедливо ли он поступил, отдав приказ стрелять.

Последовавший вскоре за тем открытый отказ Ахмада казнить семерых осужденных привел к тому, что Ахмад добровольно сложил с себя обязанности наиба в 1849 году.

Талхиг, назначенный наибом вместо Ахмада, совершил смертную казнь осужденных.

Несмотря на отказ от должности наиба, Ахмад не отказывается от борьбы с царизмом и не теряет связи с Шамилем. В письме к Ахмаду, переданном ему через тайного дипломата — троюродного брата Ахмада Эвтархойн AгIа-Мирзу, имам благодарил Ахмада за деньги, скакуна, белого верблюда и другие подарки, добытые после разгрома лагеря неприятеля на берегу реки ГIойсу, и просил Ахмада вернуться на должность. В ответном письме Ахмад благодарил за приглашение, но заявил, что возвращаются только покинутые невесты. Далее он писал, что имам может видеть его впереди своего наступающего войска и сзади — при отступлении. (Письма, сабля, ружье, пистолеты, подзорная труба Ахмада, хранившиеся в Автурах у Гапаевых, были конфискованы 22 февраля 1944 года.)

В 1851 году Ахмада потрясло известие о смерти от раны, полученной в июньском сражении на Нуракоевской поляне, мудира Малой Чечни Мухаммеда-Мирзы Анзорова, связанного с Ахмадом дружескими узами; а также переход в ноябре к русским наиба Хаджи-Мурата из Хунзаха.

17 сентября 1852 года имам Шамиль двинулся с войском на крепость Грозную. Этим походом он хотел поднять в Чечне свой пошатнувшийся из-за военных неудач авторитет, принудить царское командование к оборонительной тактике и увести аулы мирных чеченцев из-под крепости в Имамат. Однако замыслы Шамиля были раскрыты, и его отряд попал в засаду. Обступаемый со всех сторон, он вынужден был пробиваться в горы, неся потери в людях.

В этом нападении на Грозную участвовал и Ахмад. Предания так рассказывают об этом событии.

Подкупленный царским командованием провокатор Мустайпин Мохмад предательски заманил воинов под крепость Грозную, сказав известному наезднику из Сержень-юрта Эрсанойн Берду о том, что есть возможность похитить в крепости полковника. Не подозревавший предательства Берд передал это Ахмаду, и тот со своими друзьями Буга и Таду направился к крепости. На переправе через Сунжу, когда наездники находились в середине брода, по ним открыли перекрестный огонь. Приказав друзьям отступать, Ахмад сам стал отстреливаться и прокладывать себе дорогу шашкой. Автуринец получил тяжелое ранение в ногу (была перебита главная артерия), но от погони ушел. Истекая кровью, он поехал в аул Старая Сунжа (Сольжа), но охрана села встретила его выстрелами. Одна из пуль попала Ахмаду в предплечье.

Отъехав немного, окровавленный и теряющий сознание Ахмад сошел с коня, расстелил бурку и прилег. Своего любимого коня отпустил. Стрелявший в Ахмада охранник (он был из тайпа ялхой) сообщил кровникам Ахмада, переселившимся в Старую Сунжу, о местонахождении их обидчика.

Кровники нашли Ахмада в предсмертных муках и сочли для себя унизительным совершать казнь. Они соорудили носилки, подняли носилки с Ахмадом на плечи и понесли в аул. Этот благородный шаг кровников остановили злые языки, которые кричали вдогонку:

— Он убил ваших людей, а вы еще взвалили его себе на плечи!

«Саблей нанесенную рану врачи залечивают, плохим языком нанесенная рана не заживает», — говорят чеченцы. Кровь бросилась в голову мстителям, омрачив их рассудок. Положив носилки, один из них взял у раненого саблю, обнажил ее и нанес удар, напополам рассекший плечо.

— Хорошо рубит сабля? — обратился он к Ахмаду.

— Да, хорошо. Ее носил достойный мужчина! — Это были последние слова Ахмада Автуринского. В то время ему было всего 28 лет.

...Люди расступались и смотрели вслед траурной повозке, направлявшейся ко двору Ахмада. Братья Ахмада Гапа, Ета и Овхад с потемневшими от горя лицами отрешенно смотрели на покрытое буркой тело. Чермойн Цосар, шедший рядом с повозкой, бросил поводья и с трудом, едва сдерживая нахлынувшие горестные чувства, внезапно охрипшим голосом произнес:

— Нет больше нашего Ахмада!

Воздух пронзили стоны. Женщины зарыдали.

Статная, красивая жена Ахмада ГIизларха словно окаменела. День превратился в ночь.

Имам Шамиль с горечью встретил известие о потере мужественного автуринца. Суд Шамиля, рассматривавший жалобу по одному и тому же делу только раз в год, четыре раза, с 1853 по 1857 годы, рассматривал обстоятельства гибели Ахмада.

На кладбище селения Автуры, у Ахмад-хутора, в скромной, но ухоженной могиле покоится его прах.

Народ чтит память своего героя — борца против царизма и любит его за мужество и отвагу, за честь и доброту, за твердость слова и чистоту поступков, за верность мужской дружбе, которой он дорожил, и чеченскому народу, который он любил больше жизни.

Материал взят из книги Хожаева Долхана
__________________
мы строим свой мир из мыслей
Алика вне форума   Ответить с цитированием
Старый 11.03.2018, 23:18   #15
Алика
Думаю
 
Аватар для Алика
 
Регистрация: 10.08.2016
Адрес: в деревне
Сообщений: 1,375
Вес репутации: 575
Алика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможно
По умолчанию

Хатат, сын Амерхана из Дарго

Нажмите на изображение, чтобы открыть его в исходном размере.

Хатат часто читал молитвы на похоронах убитых царскими солдатами мужчин, женщин и детей. И каждый раз он удивленно спрашивал родителей: «За что русские убивали этих людей?» — и ничего не находил в глазах отца, кроме ненависти, а в глазах матери — кроме горя и слез.

Хатат, как и другие чеченские дети, искренне верил, что русские — это девятиголовые огромные чудовища, которые нападают на людей и в своей ненасытности глотают мужчин, женщин и детей живьем. Он даже знал имя одного из самых страшных чудовищ, которого вспоминали матери, когда чересчур шаловливые дети не слушались старших.

«Ярмол вогIу» («Ярмол идет»), — говорили матери малюткам. Хатат часто представлял себя, словно в сказках, турпалом (богатырем), в рукопашном поединке сражающимся с одноглазым страшным чудовищем «Ярмолом» и побеждающим его, освобождая людей от зла.

Хатат был несказанно поражен, когда в первый раз увидел пленного русского солдата, приведенного в Дарго. Ребенка изумило то, что русский похож на остальных людей. Русский мастерил из дерева игрушки и, улыбаясь, раздавал детям. И снова мальчик приставал к родителям с вопросом: «За что же русские убивают людей?»

И опять не находил в глазах отца ничего, кроме ненависти, а в глазах матери — кроме горя и слез.

Лишь старый Нур-Бахад ответил внуку:

— Они хотят сделать нас рабами, уничтожить нашу религию, наш язык, наши обычаи. А мы хотим быть свободными. Поэтому они и убивают наших людей, сжигают наши селения, ведут против нас войну.

— Но зачем нам свобода, если за нее убивают наших людей? — спросил мальчик.

— Нам нужна свобода, потому что мы — чеченцы! — ответил не задумываясь Нур-Бахад.

Старик достал исписанную арабской вязью тетрадь и, ведя пальцем по строкам, начал рассказывать Хатату историю его рода:

— Запомни на всю жизнь, Хатат, то, что я говорю. Эта история переходит от отца к сыну. Мы происходим из тайпа белгатой, из рода Гилсхана. Все люди народа нохчий происходят от одного предка по имени Сайд-Али аш-Шами. Все мы чеченцы — из царского рода, ведь Сайд-Али был царем царей в стране Шам. Через 70 лет после смерти пророка, да будет всегда над ним приветствие Всевышнего, Сайд-Али умер, и в его царство вторглись люди зла. Сыновьям Сайд-Али пришлось уйти оттуда. Через много лет они поселились в Нашхе. Оттуда и начали расселяться все чеченцы.

Запомни имена наших предков:

1. Сайд-Али, 2. Абдулхан, 3. Шамхан, 4. Хамзатхан, 5. Алхан, 6. Хасай, 7. Товзархан, 8. Сайд-Ахмад, 9. Сулумхан, 10. Султан, 11. Саидхан, 12. Усман, 13. Чопхан, 14. Дауд, 15. Висолт, 16. Ахмадхан, 17. Чодахан, 18. Сатай, 19. Ховра, 20. Умар, 21. Сайпулла, 22. Хасан, 23. Хасмик, 24. Буглов, 25. Парсбит, 26. Умархан (брат Умархана Устархан основал аул Устаргардой), 27. Парск, 28. Сосак, 29. Суслан, 30. Сусим, 31. Веппи, 32. Ховра (в Махкетах есть место Хьовра боьра), 33. Хасай, 34. Арслан, 35. Буглов, 36. Сати (его брат Батай основал аул Билта близ Ножай-юрта), 37. Сатлахк, 38. Буглов (он основал аул Белгатой в горах), 39. Арсан, 40. Асанчи, 41. Хасан, 42. Ада, 43. Гилсхан (он первым из белгатоевцев, переправившись через реку Ясса, основал аул Дарго. Гилсхан был владельцем большого стада овец и коз. Однажды на него напала шайка грабителей, чтобы угнать скот. Он успел выстрелить и ранить одного из грабителей. Но они окружили его и убили. И сейчас на месте его гибели стоит надмогильный камень – чурт).

Гилсхан был моим отцом. У Гилсхана нас было три сына: Бетирсхан, я — Нур-Бахад и Пир-Бахад. У меня два сына: твой отец Амерхан и твой дядя Темирсхан. Ну а дальше в этом списке идешь ты, Хатат. Запомни это. Все твои предки были свободными, достойными людьми. Ни один человек в этом солнечном мире не может упрекнуть их в чем-либо. Ты тоже, Хатат, должен будешь вести себя так, чтобы не опозорить наш род.

Запомни, Хатат. Главное среди чеченцев — это оьздангалла (благородство). В него входит много понятий. Если ты не будешь соблюдать этикет (гIиллакх), то люди будут считать тебя глупым. Будь верен своему слову. Будь гостеприимен. Не смей оскорблять, а тем более поднимать руку на женщину — это позор для мужчины-чеченца. Будь храбрым товарищем и хорошим другом. Никогда не прощай обид и никогда не обижай слабого. Будь щедр и защищай слабых, вдов, сирот и нищих. Помни, что все эти люди равны перед Аллахом. Никогда не воруй, даже если будешь умирать с голоду, – это тоже позорно для чеченца. Не смей никогда, в самом трудном положении, просить милостыню, лучше погибнуть.

Хатат запомнил слова деда на всю жизнь.

...Рассказывают, что после окончания Кавказской войны перед мечетью горного чеченского аула Дарго каждый день собирались старые вояки, вспоминали свою бурную военную молодость. Среди них был и бывший наиб Шамиля Хатат. Прохожие здоровались с ними, старцы же отвечали на приветствие лишь легким кивком головы. Молодых в свое окружение старцы не допускали.

Однажды к ним подъехал на кляче одетый в грязные лохмотья старый аварец и поздоровался. Восседавшие у мечети старцы все встали, улыбаясь и с возгласами: «Неужели это ты, Берта!» жали ему руку.

Один подросток, наблюдавший эту сцену, решил узнать, в чем дело. Его к старикам не пустили. Попытался во второй раз, и опять от него отмахнулись. Но когда он, проявив настойчивость, в третий раз попросил слова, то один старец заступился за него и сказал:

— Подпустите его, видимо, он хочет что-то спросить.

Юноша задал им вопрос:

— Почему обычно, когда с вами здороваются прохожие, — а среди них были люди высоких рангов и большого достатка, — вы отвечаете сдержанно, а какому-то нищему аварцу оказали такие почести?

На его вопрос ответил Хатат:

— Хороший вопрос задал ты. Этот аварец Берта в одном из сражений близ Мелхи-чоь[20] гранаты, которыми царская артиллерия забрасывала горцев, хватал руками и отбрасывал в безлюдное место, говоря, что без воли Аллаха смерти не бывает, а если есть на то Его воля, то ее не избежать. Так кто больше достоин нашего уважения — нищий аварец Берта или какой-нибудь богатей, дрожащий за кусок сала, со старшиной, желающим любым грязным способом выслужиться перед русским приставом?

Старцы, сидевшие вокруг, наклонили головы в знак согласия с Хататом, и на несколько мгновений замерли, погрузившись в воспоминания.

Задумался и Хатат...

Он родился в 1823 году в семье чеченского узденя Амерхана, сына Нур-Бахада. Брата Хатата звали Абдурзак. Хатат рос здоровым, подвижным ребенком, уже в малолетнем возрасте облазил с друзьями лесистые горы вокруг аула Дарго. Семья Амерхана, как и многие чеченские семьи, не отличалась материальным достатком. Отец в поте лица добывал пропитание своей семье. Хатат помогал отцу. Нередко сюда, в далекое ичкеринское селение, доносилось эхо битв и сражений чеченцев с царскими войсками. Еще когда Хатат был маленьким, мать при известии о приближении карателей привязывала его платком к спине и спешно уходила вместе с односельчанами в близлежащие горные лесные чащи.

Юность жителя Дарго проходила в играх, забавах и в тяжелом труде. Хатат стал крепким, широкоплечим, среднего роста юношей. Он виртуозно владел оружием, искусством наездничества. Но в искусстве меткой стрельбы не было равного его односельчанину и другу Ходе из рода Гарчал-некъе. Про Ходу до сих пор рассказывают следующий случай: «Хода и другой белгатоевец из рода Гилсхан-некъе, по имени Бена, были друзьями. Однажды Бена по дороге в лес встретил Ходу. Тот попросил Бену сесть на ящик из коры деревьев ( кхез). Бена сел. Хода отошел на расстояние 50 метров, выстрелил и спросил Бену: “Куда попала пуля?” Тот ответил, что ящик, на котором он сидит, пробит. Хода попросил залепить эту дыру глиной. Бена сделал это. Хода выстрелил во второй раз. Пуля попала в то же отверстие, выбив затычку из глины. Только показав свое мастерство, Хода отпустил друга по его делам».

Война на Кавказе разгоралась все сильнее. Шейх Ташу-хаджи призывал чеченцев к газавату. В горном Дагестане все большей популярностью пользовался имам Шамиль. Вести о его победах распространялись и в Чечне.

После поражения в Ахульго Шамиль со своей семьей и несколькими мюридами пришел в Чечню. Во время его пребывания вместе с Ташу-хаджи в Беное к нему присоединяются некоторые известные чеченские лидеры, в том числе Джаватхан из Дарго. Шамиль назначил их наибами в своих селениях.

Чтобы быть ближе к начавшей волноваться плоскостной Чечне, Шамиль вместе с Ташу-хаджи и Мухаммедом-муллой переезжает в Шатоевское общество, укрепляя свои позиции среди горных чеченцев.

В конце зимы—начале весны 1840 года в равнинной Чечне готовятся к вооруженному выступлению. В конце зимы семья Шамиля в целях безопасности переезжает в Дарго. Лишь через год, в начале зимы 1841 года Шамиль, занятый войной и укреплением шариата, смог возвратиться к своей семье в Дарго. Предания жителей аула Дарго рассказывают, что в этот аул Шамиль пришел после того, как не смог найти убежища в Шатое. В Дарго зажиточные люди тоже его не приняли. А вот отец Хатата Амерхан забрал его к себе, выделил ему одну комнату, где имам и прожил долгое время. Юный Хатат сразу же стал верным сторонником имама. Шамиль тоже обратил внимание на удалого сына хозяина.

По рассказам старожилов Дарго, Хатат был назначен наибом аула Дарго еще в 17 лет, то есть сразу после назначения Джаватхана наибом Большой Чечни. Юный, но энергичный наиб, одержимый идеей независимости Чечни, претворяет все нововведения имама в жизнь в своем родном селении, участвует в набегах и сражениях с царскими войсками.

В конце мая 1842 года в Дарго привозят наиба Большой Чечни Джаватхана, тяжело раненного в бою с войсками генерала Граббе. Отряд даргоевцев под предводительством Хатата также героически сражался в Ичкерийской битве. Хатат, как и другие наибы и многочисленные знакомые, часто навещал умирающего Джаватхана. Время от времени Хатат встречал там прославленного Байсунгура, который был женат на белгатоевке.

Джаватхан ненамного пережил победу чеченцев. Он умер от раны. Вся страна хоронила Джаватхана. На похороны приехал в Дарго имам Шамиль. Над могилой поставили высокий шест с флагом в знак гибели воина в газавате.

С 1843 года в столице Имамата стали отливать собственные пушки. В Дарго строятся завод по производству пороха и мастерские по производству и ремонту пушек. Хатат, живший в Большом Дарго и являвшийся наибом этого селения, часто навещал имама, помогая в вопросах снабжения, укрепления обороны столицы, разведки, религиозных обрядов, исполнял его личные поручения.

А война шла своим чередом... В мае 1845 года Хатат, одетый в кольчугу, был в гуще сражающихся против армии Воронцова в Даргинской битве.

В ходе сражения, рассказывают, произошел неприятный для Хатата эпизод. Хатат по природе был горяч и вспыльчив. Молодость подогревала эти свойства характера. Во время наступления, получив мимолетом какой-то приказ имама, Хатат в пылу сражения не выполнил его, а бросился в атаку на противника. Подобные легкомысленные поступки, типа невыполнения приказа командира в ходе боя, по законам Имамата карались смертью. И реакция имама не замедлила проявиться. Разъяренный Шамиль догнал в гуще сражающихся Хатата и рубанул его сзади саблей. Кольчуга спасла Хатата от смерти, имам рассек только два железных кольца. Вспыливший Хатат, нагрубив Шамилю, показал на русских и сказал, что для него есть и без Хатата сколько угодно врагов. Тогда имам взял себя в руки, ведь Хатат был сыном его друга.

После разгрома и изгнания армии Воронцова Шамиль начал искать место для новой столицы, так как временно оставленный Дарго был сожжен царским войском. Место было определено на земле дишниведенцев. Летом 1845 года началось возведение новой столицы горского государства, названного имамом Новое Дарго (или Дарго-Ведено). Хатат, оставаясь в старом Дарго, тем не менее поддерживал связь с Шамилем, хотя молодость и горячность нередко приводили его к ссорам с имамом.

Как-то Шамилю донесли сведения о распутстве одного из множества русских военнопленных. Этот военнопленный немедленно был осужден на смерть. Хатат же считал донос на солдата грязной сплетней. Во время свершения казни осужденный попросил, чтобы его зарубил старый знакомый, Хатат — мол, ему тогда будет легче умереть. Заклиная отказывавшегося наиба всеми святыми, русский вынудил Хатата выполнить свое последнее желание. Хатат поддался на уговоры и взмахнул шашкой, но при ударе о шею осужденного клинок внезапно сломался. Хатат замер, глубоко пораженный произошедшим. С этой шашкой Хатат рубился во многих сражениях, и она никогда не подводила его. Когда на сей раз клинок сломался, Хатат посчитал это божественным знаком несправедливого суда, в чем он сразу же упрекнул Шамиля, ведь имам не должен был ошибаться. Имам, и сам глубоко веривший в предопределение Аллаха, тут же приказал отпустить солдата как невинного.

Рассказывают также, что как-то Хатат во главе отряда, состоявшего в основном из аварцев, был послан в набег на крепость Темир-хан-Шура, и в боях полегло много аварцев. Узнав о результатах набега, Шамиль упрекнул Хатата, что он неоправданно загубил людей и что если бы они были не аварцы, а чеченцы, то он стал бы их беречь. Тогда на следующий набег Хатат пригласил Шамиля. В той схватке Хатат ворвался в самую гущу противника, зарубил офицера, захватил его лошадь и оружие и весь свой трофей в качестве подарка преподнес Шамилю. Умевший ценить мужество имам сказал Хатату, что он убедился — тот губит людей только из-за своей безрассудной храбрости и удальства, и что он больше не таит на Хатата обиды.

После Даргинского сражения 1845 года в связи с тяжелым ранением в этих боях наиба Дубы имам Шамиль переводит Хатата на его место. Наибу Хатату поручался участок в аулах между реками Аргун, Мартан и главной дорогой через Большую Атагу в Урус-Мартан. Хатат временно переезжает в Урус-Мартан и поселяется на одном из его хуторов. Для поддержки он привозит с собой своих ближних родственников и воинов. Это был один из самых опасных участков, где не прекращались боевые действия. Хатат находит здесь новых соратников и тревожит царские войска и укрепления диверсиями.

В одном из таких набегов нашел свою смерть его соратник Ходу. За Тереком Ходу со своими товарищами попал в окружение казаков. Ходу и его друзья вырыли окоп и оттуда отстреливались. Все заряжали, а Ходу, известный своим искусством снайперской стрельбы, палил по врагам. Из-за меткой стрельбы чеченца казаки не могли без больших потерь подойти близко, а день уже клонился к вечеру. Казаки знали, что с наступлением темноты абреки спасутся, и один старый казак посоветовал загрузить арбы сырой соломой, поджечь и двинуться на чеченцев. Идея оказалась удачной, и чеченцы, читая нараспев слова предсмертной молитвы «Ясин», все погибли в рукопашной схватке. Так умер Хода.

Вскоре Хатат вернулся в Дарго, где продолжал исполнять обязанности наиба. Но связи с Урус-Мартаном уже не терял. В 1847 году троюродный брат Хатата Бети зашел со своей отарой овец на территорию андийцев и те в виде штрафа потребовали козла-вожака. Бети согласен был отдать любого барана, но не козла-вожака. Ссора с андийцами на этой почве привела к тому, что Бети зарубил кинжалом андийца. Обычай кровной мести вынуждал Бети и его близких родственников покинуть Дарго. Он переселился в Чечен-аул, а затем в Урус-Мартан, куда его и своих двоюродных братьев Бойту и Мусоста с семьями определил Хатат. С тех пор в Урус-Мартане и проживают родственники Хатата.

По рассказам стариков, Хатат еще очень долго управлял в ауле Дарго.

Война всю последующую жизнь отзывалась на Хатате. В его теле осталось более 10 пуль. Прожив около 60 лет, он умер от болезни. Спустя 5 лет после его смерти умер его сын Мохмад. Двое других сыновей — Закарай и Молай умерли, так и не оставив потомства. Четвертый же сын Хатата, ГIопа, разделил тяжелую судьбу изгнанника, уйдя с тысячами чеченцев в Турцию.

В Дарго живет потомство Мохмада и его троих сыновей — Абдулкерима, Абдулы и Тайба: Абдулкеримов Лабаз, Абдулаев Джарулла и Таибов Селмирза.

Похоронен был бывший наиб Хатат на большом кладбище у села Дарго. А на могиле, как у воина, отдавшего свою жизнь за независимость Чечни, высился деревянный шест с флажком на вершине.

Материал взят из книги Хожаева Долхана
__________________
мы строим свой мир из мыслей
Алика вне форума   Ответить с цитированием
Старый 11.03.2018, 23:18   #16
Алика
Думаю
 
Аватар для Алика
 
Регистрация: 10.08.2016
Адрес: в деревне
Сообщений: 1,375
Вес репутации: 575
Алика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможноАлика невозможное возможно
По умолчанию

Джокола из Майсты

Нажмите на изображение, чтобы открыть его в исходном размере.

Джокола также был ярким представителем чеченских обществ, не желавших подчиняться ни русскому царю, ни турецкому султану, ни имаму Шамилю. В воспоминаниях современников, в документах, преданиях сохранился образ этого бесшабашного горского предводителя из общества МIайста (горная Чечня).

Родился Джокола около 1818 года в семье Деркиза в ауле Пого (общество Майста). Уже молодым он выдвинулся в лидеры общества.

Вот что рассказывают о нем в горах:

«До Жокалы в МIайстах не было таких знаменитых людей. Деркизан Жокъала изМIайста прославился еще в юности. Его отец Деркиз славился своими набегами. Во время набегов на тушин (бацай), после того, как майстинцы отгоняли овец, Деркиз всегда оставлял заслоны по двум боковым ущельям горы, чтобы их не смогли обойти преследователи. С одной и с другой стороны оставались в засаде по пять человек. Когда в очередной раз Деркиз собрался это сделать, то пятнадцатилетний Жокала попросил оставить его одного для заслона. Но Деркиз сказал: “Отстань, где тебе справиться”. Но Жокала уговорил отца, и тот оставил его в засаде. К месту, где находился Жокала, подошла погоня тушин. Жокала, стреляя по подходившим преследователям, перебегал с одного склона горы на другой, не давая тушинам обойти его. Деркиз отогнал отару за кордон и возвращался с воинами на подмогу Жокале. Когда они подошли к Жокале, то помощь уже была не нужна: потеряв несколько человек убитыми и ранеными, тушины отступили. Изумленный Деркиз, сказав, что ему теперь в набегах делать нечего, перестал ходить за добычей». (Рассказал писатель Муса Бексултанов из тайпа хилдехьарой, слышавший эти предания от хилдехароевцев, мелхистинцев, майстинцев, харачоевцев и других.)

К 30 годам Джокола был самым уважаемым среди майстинцев. Уважение это подкреплялось славой Джоколы как наиболее удачливого предводителя дружин (гIерий).

После образования Имамата Шамиль и его наибы силой оружия присоединяли к новому государству не желавшие никому подчиняться чеченские общества.

Не избежали этих притязаний и майстинцы, которые в то время не были даже и мусульманами, исполняя языческую обрядность совместно с соседними родственниками — хевсурами, которые были такими же «христианами», как майстинцы «мусульманами». Майстинцы, используя неприступность своих мест и горя желанием отстоять свою независимость, несколько раз отбивали попытки шатоевских и итумкалинских наибов присоединить их к Имамату. Не имея возможности штурмом овладеть аулами майстинцев, наибы блокировали общество Майста, не давая майстинцам закупать продовольствие, иметь хозяйственные и культурные связи с горной Чечней (что, впрочем, нередко нарушалось).

Блокада была сильным ударом по социально-экономической жизни горцев, ведь продовольствия, соли и самого главного в горах, скудных на землю, — хлеба хватало всего на несколько месяцев, и майстинцам, да и горным грузинам — хевсурам приходилось большую часть продуктов закупать в плоскостной Чечне или через посредство горцев-перекупщиков. Именно острая нехватка средств к существованию, борьба за землю, феодальные междоусобицы — а не врожденное «хищничество» горцев — были причиной резкого возрастания количества набегов на соседних горных грузин и кахетинцев. Кстати, соседние хевсуры и тушины сами тоже нередко совершали набеги в соседнюю Чечню. Но взаимоотношения соседей — хевсуров, тушин и чеченцев не сводились только к взаимным набегам и стычкам. Хевсуров, тушин и чеченцев, прежде всего майстинцев и мелхистинцев, гораздо большее связывало, чем разъединяло. Они имели друг с другом обширные родственные связи, владели языками соседних народов, имели одну культуру, одни обычаи, одни верования. Даже считаясь мусульманами, майстинцы и мелхистинцы отправляли моления в общих с хевсурами языческих храмах. В период внешней опасности хевсуры объединялись с горными чеченцами, как это было, например, с 25 мая по 10 августа 1813 года в боях с царскими войсками, совершившими поход против хевсуров.

В русской мемуарной и исторической литературе остались свидетельства об этой своеобразной, по-своему незаурядной личности — Джокола. А. Л. Зиссерман, 22-летним чиновником с разведывательными целями исходивший горы, писал в своей книге «Двадцать пять лет на Кавказе»:

«В Муцо жили несколько семейств кистин, переселившихся сюда, скрываясь от преследования кровомстителей. Один из переселенцев, Лабуро, вызвался по моему желанию сходить в Майста, узнать, что там делается, и если окажется удобным, переговорить с одним из тамошних вожаков о моем намерении посетить их. На третий день он возвратился с весьма благоприятными известиями: самый удалой и почетный из майстинцев, Джокола, заверял, что я могу смело прийти к ним и положиться на его слово и священный закон гостеприимства. Недолго думая, я решился привести свою затею в исполнение, и 18-го июля 1848 года, в сопровождении Лабуро, одного хевсура из Муцо, моего Давыда и рассыльного Далакишвили пустился пешком в путь, взяв с собой запасов на несколько дней... Не доходя несколько верст до Майста, мы были встречены Джоколой с двумя товарищами, поздравлявшими нас с благополучным прибытием. Джокола — стройный горец, лет тридцати, с блестящими карими глазами и темно-русой бородой, ловкий, полный отваги, протянул мне руку, которую я принял, выразив благодарность за доброе расположение и готовность познакомить меня с его родиной. Часов около двенадцати мы наконец вошли в аул Пого, в дом Джоколы. Я достаточно исходил Кавказские горы во всех направлениях, но ничего угрюмее и мрачнее ущелья, в котором расположены три аула общества Майста, я не встречал. Бедность жителей самая крайняя, за совершенным отсутствием не только пахотной земли, но даже удобных пастбищ; все ущелье — почти ряд голых, неприступных скал, лучи солнца проникают в него на несколько часов, а зимой вероятно весьма редко и неболее как часа на два; все достояние жителей — оружие, да несколько коров и коз; соседи они весьма беспокойные и хищничество составляло их специальность. Таково это “общество”, подобное которому едва ли можно встретить еще где-нибудь. Несмотря однако на бедность, для угощения зарезали барана, которого тут же стали варить: дым не находя выхода поднялся к потолку, давно уже поэтому принявшему лоснящийся черный цвет. Вся деревушка состоит из двухэтажных башен, в верхней части коих помещаются люди, а в нижней корова, несколько овец и запас кизяку. Хозяин долго рассказывал мне о притязаниях мюридов укрепить между ними мусульманство, о том, как Майста еще недавно отстояла свою независимость, прогнав толпу чеченцев, окруживших их деревню по приказу Шамиля; затем о своих набегах мелкими партиями в верховьях Алазани, откуда он не раз приводил пленных кахетинцев и т. д. После ужина он развлекал меня игрой на балалайке, пел, плясал, одним словом, старался выказать полнейшее радушие. Я предложил ему “побрататься”, на что он с радостью согласился. Я подарил ему три серебряных рубля и пистолет, а он мне отличный кинжал. Утром человек пятнадцать собрались поздравить меня с приходом. Поблагодарив их, я обещал им дружбу, готовность быть при случае полезным и просил их жить, как добрым соседям подобает. По моему предложению затеяли стрельбу в цель. На расстоянии 200 шагов была поставлена расколотая палка и в ней пожертвованный мною серебряный рубль, служивший и целью и призом. Много было отличных выстрелов, опрокидывавших даже палку, но рубль все еще оставался на своем месте; наконец один старик, стрелявший уже два раза, с некоторою досадой передал ружье своему сыну, лет десяти или одиннадцати; тот весьма проворно сам зарядил длинную винтовку, уселся на землю, уперся в коленки, стал целиться и выбил монету из палки. Нужно было видеть торжество мальчика и радость отца! Впрочем, у горцев это не редкость; я в Шатилии не раз видел, как мальчишки 9—10 лет по нескольку человек упражнялись в стрельбе в цель, с большим искусством попадая в едва заметные точки. При появлении неприятеля многие выбегали с винтовками на тревогу.

Часу в одиннадцатом, в сопровождении “брата” Джоколы и еще нескольких кистин, мы отправились из этой в следующую деревню Туга, куда нас пригласил на ночлег родственник Джоколы, Тешка. Вечером собрались в маленькую его башню много гостей, с большим любопытством смотревших на меня, на мой щегольский черкесский наряд и красиво выделанное оружие. Несколько прехорошеньких девушек, одетых в длинные красные и желтые сорочки, архалуки, подпоясанные ременными кушаками, по горскому обычаю импровизировали в честь мою песнь, превознося мою храбрость, отвагу, меткость в стрельбе, ловкость в верховой езде и тому подобные, в глазах горцев наивысшие достоинства человека. После, под звуки балалайки и другого инструмента, по волосяным струнам коего играют смычком как на виолончели, три девушки показали мне образец живой грациозной пляски, выделывая с необычайной быстротой мелкие, частые па и становясь на кончики больших пальцев, как наши балетные танцорки. Когда я предложил им в подарок несколько мелких монет, они отвечали, что не возьмут от меня подарка, пока я не покажу им своего искусства в пляске.

Никакие отговорки не помогли, я должен был выйти на середину, снять папаху, поклониться всей компании (таков уж общий обычай) и, выговорив себе условие получить от каждой танцорки по поцелую в награду, пустился выкидывать ногами, раскинув руки врозь, и припрыгивать, потоптывать, одним словом, как пляшут лезгинку в Грузии. Сделав таким образом несколько кругов под общее хлопанье в ладоши, я почти насильно расцеловал девушек, подарил им денег и возвратился на свое место при всеобщих криках: “маржа къонах, маржа къонах!” (“удалец, удалец!”), а мои люди просто в умиление пришли, что я так достойно поддержал славу их начальника...

Было уже около полуночи, когда гости один за другим, со словами: “буьйса дика хуьйла.” (“доброй ночи”) удалились; на полу постлали по войлоку и мы наконец улеглись. Лучина потухла, в амбразуре стены мерцала звездочка, тишина нарушалась однообразным шумом горного потока. Мне не спалось; я лежал в каком-то полузабытьи, мысли толпились хаосом. Я переносился из России к Тифлису, от родного дома в Малороссии и от княжеского дворца наместника к башне в Туга... Засыпая, я часто просыпался, взглядывал на окружавшие меня предметы. Как бы забыв, где и с кем я, ощупывал в головах свое оружие... Никогда не забуду этой ночи! Занесенный в такую даль, в дикий, оторванный от всего известного мира угол, в трущобу живущих разбоем дикарей, не признающих ничьей власти, я веселился, рискуя между тем жизнью, или еще хуже, свободой. А все кипучая молодость и жажда сильных ощущений!

Вертелась у меня там же еще одна мысль, не попытаться ли пройти по Аргуну до Воздвиженской, где тогда находился с войсками сам главнокомандующий, и озадачить всех сумасбродностью, смелою выходкой, но Джокола на мой вопрос о таком путешествии решительно отказался, не желая рисковать ни своею, ни моею головой; вся Чечня была тогда на ногах, по случаю сосредоточения значительных русских отрядов, все дороги были усеяны партиями, караулами и вообще нельзя было думать пройти туда благополучно.

На другой день, распростившись с гостеприимными майстинцами, я пустился в обратный путь. До вершины горы провожали меня толпой, с песнями и выстрелами, а Джокола и Тешка пошли со мною до Муцо отдать визит».

Судьба Джоколы и его родичей в дальнейшем была трагична.

Вот что рассказывают чеченцы:

«Майста имела очень мало плодородной земли. И Жокал решил с частью людей переселиться, так как население увеличилось и в Майстах стали голодать. Еще до этого бацай (тушины) посылали к Жокале своих людей с вопросами, при каких условиях бы он согласился прекратить нападения и набеги на тушин. Жокал ответил, что он согласен оставить тушин в покое, если те отдадут ему Iаьмбаччи (селение Амбарчи). Парламентеры вернулись и передали слова Жокала своим. Тушины обратились за советом к своему старейшине. Тот сказал, что Амбарчи нельзя отдавать, потому что на этой земле как трава вырастают рога (имелась в виду плодородность земли, где пасли скот. — Д. X.). Поэтому Жокале выделили место, где сейчас находится Жокъалан-юрт».

Вот как это происходило:

«В конце 1851 года Джокола вместе с несколькими кистинцами появился на горе Борбало, с ними было несколько хевсуров. С горы Борбало Джокола послал нескольких хевсуров к истокам Алазани к Ивану Цискаришвили, который в это время был моуравом тушин, дабы ему передали, что он хочет с ними начать переговоры. Цискаришвили обещал мир и полное покровительство.

Джокола с кистинцами спустился к верховьям Алазани, где во главе с Цискаришвили собрались тушины. Тушины с честью приняли вождя кистин, зарезали баранов, устроили пир. Одним словом, тушины очень старались угодить кистинам. Причиной этого было то, что они стремились как-нибудь помириться с беспокойным Джоколой, приносившим своими набегами большой ущерб. Из напитков у тушин ничего не было, кроме водки. Когда И. Цискаришвили протянул Джоколе серебряную чашу с водкой, тот не принял ее, а когда спросили о причине отказа, ответил, что хотел бы побрататься с Цискаришвили по обряду. Джокола и Цискаришвили побратались.

После этого несколько знатных тушин отправились к кистинам и при содействии Джоколы переселили одно село в Панкиси. Тушины содействовали переселению кистин в Панкиси и покровительствовали им.

Князь Джамбакур Орбелиани, претендовавший на это ущелье, подал жалобу наместнику Воронцову. Но тушины, со своей стороны, тоже послали жалобу, в которой писали, что Орбелиани не имеет на него никаких прав. Воронцов вынужден был согласиться с доводами тушин».

Климатические условия Панкисского ущелья отрицательно сказывались на переселившихся туда майстинцах. Среди них начались болезни, особенно свирепствовала малярия, унесшая в могилу много жизней. Поэтому майстинцы решили вернуться в свои родные края. Один из архивных документов сообщает: «Кистины решили возвратиться в Чечню. Тушины же, когда узнали об этом, с целью возвратить их, последовали за кистинами и нагнали в ущелье Циплоани, однако не сумели уговорить группу Джоколы вернуться, но все же часть кистин вернули и расселили на своих землях».

О причинах ухода Джоколы в Грузию и возвращения оттуда есть и другая версия (А. Ицлаев): «Селение Джоколо также носит свое название от имени основателя. Его звали Джокъал. Он жил в Майстах. Из-за недостатка земли, жившие там бедно и тяжело люди добывали себе пропитание абреческими набегами за добычей... Против Шамиля долго воевали майстинцы. Потом в 1854 году Джокал уходит в Грузию, взяв с собой 54 семейства. Управлявший в то время Тианетией Леван Чолокашвили пишет о том, что его бывший противник Джокал теперь перешел на его сторону и привел в Тианети 8 августа 36 семейств, а 15 сентября 18 семейств (всего — 54 семейства). Там, где сейчас находится Джоколо-юрт, всем семьям дали землю. По имени Деркизан Джокала, приведшего этих людей, новое село получило название.

В начале весны (в апреле 1855 года) было это. Зная о бедности переселенцев, местная власть обещала до осени выдать необходимые деньги и зерно. Когда обещанное к выдаче стали задерживать, майстинцы отправились в путь, чтобы уйти оттуда. Но из этого ничего не вышло: одна группа тушин была отправлена вслед за ними с просьбой от имени властей, чтобы они вернулись назад. Тогда же было записано обязательство о том, что они будут сражаться против дагестанцев, в случае нападения оных. С тех пор с той стороны границу Грузии берегли они».

Джокола вернулся в Чечню, а часть майстинцев все же осталась в Грузии, основав в Тушетии кистинское селение Туга-юрт.

Материал взят из книги Хожаева Долхана
__________________
мы строим свой мир из мыслей
Алика вне форума   Ответить с цитированием
Старый 12.03.2018, 01:00   #17
Ters-Maimal
Комисар
 
Аватар для Ters-Maimal
 
Регистрация: 21.08.2016
Адрес: Европа
Сообщений: 1,271
Вес репутации: 182
Ters-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможноTers-Maimal невозможное возможно
По умолчанию

Таймий Биболт, Очар Хьаьжа, Ташу (Воккха) Хьаьжа, Шо1ип Молла, Ахверди Махьма, Гендаргеной 1иса, много их.

п.с. второй статье пару ошибок, следующий раз укажу.
__________________
У нас нет вечных союзников и у нас нет постоянных врагов, вечны и постоянны наши интересы. Наш долг — защищать эти интересы. (с) Лорд Пальмерстон
Ters-Maimal вне форума   Ответить с цитированием
Старый 13.03.2018, 08:39   #18
BarbaroSSA
died...
 
Регистрация: 19.07.2016
Адрес: ...
Сообщений: 1,626
Вес репутации: 697
BarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможно
По умолчанию

Цитата:
Сообщение от Ters-Maimal Посмотреть сообщение
Таймий Биболт, Очар Хьаьжа, Ташу (Воккха) Хьаьжа, Шо1ип Молла, Ахверди Махьма, Гендаргеной 1иса, много их.

п.с. второй статье пару ошибок, следующий раз укажу.
Махьм суьйли хилла))
__________________
تركت لرحمة الرحمن نفسي
فما لي دود رحمته رجاء
أنا الإنسان في ظلمي و عجزي
و أنت الله تفعل ما تشاء
BarbaroSSA вне форума   Ответить с цитированием
Старый 13.03.2018, 08:56   #19
BarbaroSSA
died...
 
Регистрация: 19.07.2016
Адрес: ...
Сообщений: 1,626
Вес репутации: 697
BarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможноBarbaroSSA невозможное возможно
По умолчанию

Цитата:
Никакие отговорки не помогли, я должен был выйти на середину, снять папаху, поклониться всей компании (таков уж общий обычай) и, выговорив себе условие получить от каждой танцорки по поцелую в награду, пустился выкидывать ногами, раскинув руки врозь, и припрыгивать, потоптывать, одним словом, как пляшут лезгинку в Грузии. Сделав таким образом несколько кругов под общее хлопанье в ладоши, я почти насильно расцеловал девушек, подарил им денег и возвратился на свое место при всеобщих криках: “маржа къонах, маржа къонах!” (“удалец, удалец!”), а мои люди просто в умиление пришли, что я так достойно поддержал славу их начальника...
Керстаналлийн сийсазалла...
__________________
تركت لرحمة الرحمن نفسي
فما لي دود رحمته رجاء
أنا الإنسان في ظلمي و عجزي
و أنت الله تفعل ما تشاء
BarbaroSSA вне форума   Ответить с цитированием
Ответ

Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход


Текущее время: 07:54. Часовой пояс GMT +4.


Powered by vBulletin® Version 3.8.11
Copyright ©2000 - 2018, vBulletin Solutions Inc. Перевод: zCarot